Может, в другой ситуации я бы не почувствовал такого раздражения на пьяного человека лет шестидесяти в коричневой камуфляжной форме и тонированных очках, вошедшего в наше купе. Но сейчас, с моим образованием, моей системой гуманитарных ценностей, моим либеральным надорванным всепрощением сознанием, мне показалось, что я неминуемо вступлю с ним в конфликт, и я, в последнее время после некоторых событий презирающий себя за слабость, решил сыграть на опережение. Стоило вошедшему попросить меня подняться, чтобы он смог поставить свою такую же камуфляжную сумку под мое сиденье, как я грубо ответил, что это мое место, и оно занято мной и моей сумкой. Он стал что-то нести, я старался не слушать, в результате ему пришлось-таки запихнуть сумку под сиденье напротив. Тихий, спокойный, со вздымающейся грудью, я читал расписание остановок, боковым зрением следя за тем, как медленно, по-драконьи, это существо стягивает с себя камуфляж. Потом, не выдержав возникшего в купе мучительного вязкого состояния, я ринулся в вагон ресторан, где заказал пива и, мрачно поглядывая по сторонам, думал о том, как воспринимает меня бледный пыльный чиновник-коррупционер в пиджаке слишком большого размера и со слишком большим ноутбуком, взявший (какая прелесть) суп, второе и сто грамм водочки через два стола напротив. Отхлебывая из банки, я закалял себя, представлял, как ночью человек в камуфляже хлещет меня по щекам, как я с улыбкой слезаю, как мы деремся, поливая потоками крови пытающихся расцепить нас аккуратных фэ-эс-бэшников (слишком тихо они себя вели для нормальных людей), занявших оставшиеся места в купе. Затем я покурил в холодном тамбуре с заметно струсившим чиновником и отчитал за отсутствие орехов заикающуюся, тупую, судя по испуганному взгляду, официантку. Когда я вернулся в вагон, генерал, как я саркастически прозвал моего соседа, уже спал. Я поглубже запустил ногу под его матрац, собираясь залезть наверх, потом несколько раз подпрыгнул, чтобы сиденье затрещало, генерал просопел что-то, я ответил - «заткинись», еще задержался, думая вылить ли ему на голову воду из пластиковой бутылки, стоявшей на столике, наконец, лег наверх и спокойно заснул.
Читать далее
10.1.11
Земля
- А у тебя на даче, жить-то можно?
- Да, я вот мечтаю как раз, сделаю интернет, перееду окончательно.
Один из них был сутулым стариком, другой - молодым человеком в стоптанных внутрь крассовках, с большой головой и опущенным плечом.
Благодаря похоронам сверстницы, я находился в полной тишине. Слышно было, как двигаются челюсти, механически пережевывая крошку-картошку. Внешние звуки: шорохи шагов проходивших мимо, скраденный вздох полной продавщицы и легкий запах пота ее только что отошедшего кавалера окружали меня, как знаки власти: горностаевая мантия, сверкающая корона.
Некто другой – чудовищный коллаж - ненадолго исчез, испуганный известием о ее смерти. Я понял, что устал разговаривать с ним и могу теперь отпустить, а также, что молодой человек с большой головой никогда не переедет на дачу.
Солнце пекло. Картофельная кожура сохраняла хрустящую землю.
Читать далее
- Да, я вот мечтаю как раз, сделаю интернет, перееду окончательно.
Один из них был сутулым стариком, другой - молодым человеком в стоптанных внутрь крассовках, с большой головой и опущенным плечом.
Благодаря похоронам сверстницы, я находился в полной тишине. Слышно было, как двигаются челюсти, механически пережевывая крошку-картошку. Внешние звуки: шорохи шагов проходивших мимо, скраденный вздох полной продавщицы и легкий запах пота ее только что отошедшего кавалера окружали меня, как знаки власти: горностаевая мантия, сверкающая корона.
Некто другой – чудовищный коллаж - ненадолго исчез, испуганный известием о ее смерти. Я понял, что устал разговаривать с ним и могу теперь отпустить, а также, что молодой человек с большой головой никогда не переедет на дачу.
Солнце пекло. Картофельная кожура сохраняла хрустящую землю.
Читать далее
12 аэроскрижалей
Антон Бильжо
(скрижали эти, укрепляющие дух и дарящие радость,
посвящаются всем, страдающим аэрофобией)
Cвоею верой в Бога, я обязан страхам, которые испытываю во время перелетов. Одной из навязчивых идей является иллюзия, что самолет летит, повинуясь исключительно моей воле, так сказать, на волне сознания. Контролировать его – вот все, что я могу. Необходимо избегать паники, поскольку она отзывается турбулентностью судна. Необходимо также постоянно находиться в просветленном состоянии общей религиозности, приобретающей в каждом конкретном случае локальные черты.
1. Москва – Рим
Ты видел древний град
И хоть развалины утопли
Вода прозрачна в глубине.
Мадонны смотрят в небо,
Исус Христос на чистом синем
Лазурном даже фоне.
Поверхности вобще
Пронизаны веселым солнцем.
Феб иль кто
Играл там на дуде,
Другой жил в бочке.
Его готовность проявила
Себя, когда он шел на плаху,
И улыбался, балагур.
Мы тоже
Имели куртизанок и вино,
И говорим теперь спасибо.
2. Москва – Пекин
Неважно, как и почему,
В багажном отделеньи
Внизу утробы, где дантянь,
Ношу я жизни срок.
Предмет сей – тело,
Отложив,
Увидим мы, что мир гораздо шире.
Внутри
Лишь отражение в зеркальной глади.
Сейчас, расслабленный, над миром,
Завтра
Последний ток, идущий по каналам, в мох уйдет.
Держать, не отпускать.
В восточном парке гармоничном
Земля и небо
Вкруг меня
Несут бессмысленной рукой.
Каркас судна, кажется, едва сдерживает огромные объемы воздуха. За облаками, как правило, господствует хорошая погода. Возможно, поэтому эти скрижали проникнуты особой радостью, которую при должном подходе, то есть, повторяя смысловые и ритмические конструкции, можно в себе вскармливать. Появление солнца над облаками, кстати, я также называю – «Благой Вестью». Пусть во время взлета и снижения самолет проходит через серый туман, нужно помнить, что за ним всегда солнце.
3. Москва-Берлин
Слабак,
Рожденный городом из неги,
Сейчас погибнешь ты -
Не так как дети погибают, нет,
Гораздо более логично.
Стыдись, и ядовитым жалом
Боль адски смехом раскалив,
Пусти ее стрелой.
Да хлынет кровь!
Фонтаны выше!
Так наши деды воевали
С землей на танках и устах.
Сейчас
Ты сумрачным снарядом станешь.
За наглый онанизм,
За сон под пивом -
Отмщенья, плоть!
Железным клювам пища – слабость!
Шеренги наши рождены
На смерть и пытку -
Так угодно Небу!
Хотя эта скрижаль выглядит разрушительной, ее стабилизирующее действие едва ли не превосходит действие скрижалей 1 и 2. Скрижаль Москва-Берлин имеет импульсивный характер и подзаряжается от вида мужественности – собранных стюартов с наколками на кистях рук, уверенных стюардесс, для которых самолет - офис. При произнесении скрижали возникают образы: стройные ряды фашистских войск, советский солдат с гранатой, которая вот-вот взорвется, плачущие младенцы, матери в платках посреди разрушенного дома, груды черепов из известных хроник, люди в белых халатах. Физически действие скрижали может проявиться в ощущении окисливания скул. Парной к ней является скрижаль 7.
4. Москва – Нью-Йорк
"Так жили те в своих делах,
Как живший ты внизу.
В окно врывается порой
Конь истины на всем скаку.
И были гневны их глаза
И плоть рвалась их разом.
Над океаном долог путь
Не страшно водолазам" (здесь слишком много рифмы, но это даже хорошо для американских стихов)
"Те сразу, а не так, как мы".
"Нет разницы, поверьте,
Когда заканчивается все
Одной и той же верфью (тут мы специально заменяем слово «смерть», метафоричной «верфью», а не только из-за рифмы)
Их нить вяла
Едва вилась
И вот Акбар Али Алла
К ним вдруг взошел на подоконник.
Так жил и ты в своих делах
Прижизненный покойник.
Пусть будет нам момент прозреть
Пусть поклонимся мы владельцам неба
Пусть будем заживо гореть
В огне божественного гнева!"
Упругие долины, мягкие горы, бесконечное белье первого млечного пути. Вот мы легли, и каждая частица вкушает отдых, вот окунулись, и каждую пору пронзает прохлада юности, вот вдохнули – и звонкое счастье заполнило легкие, вот побежали, прячась друг от друга среди овеществленной нежности и любви. Так идеальная вода утоляет идеальную жажду.
Так прекрасна может быть только ловушка. Ложный рай.
Cтадо овец с судьбами, зашитых в полой трубе. Многослойная тяжелая культя доспеха. Мы смотрим сквозь стекло на металлические лезвия, прорезающие эту пустыню. Прислушиваемся к страшному сигналу индикаторов "Пристегните ремни". Прижимаясь друг к другу, тискаем влажные руки, клянемся, возможно, иногда на самом деле временно уверенные, что никогда не нарушим клятвы, шепчем, опускаем головы, закрываем глаза, пот бисером выступает у нас на висках, мы листаем газеты, делая вид, что сейчас особенно имеют значение новости с европейских фондовых бирж: строчки пробегают мимо, не завладевая нами, умиляя, как игрушки детства.
5. Москва - Париж
Любил ее, она ж любила
Его.
Он – тех, которых я не знал.
Одна из них
Ему со мною изменила.
Я ж
Предал ту, с кем счастлив был.
Она в растройстве чувств ушла,
Вернуть пытался,
Поздно.
В результате Некий
Прозрачными глазами на меня взирает.
Кто туда
Закинет камушки страданий?
«Клубок наследуй горький
По нему во тьму иди,
Его распутать не пытайся.
Смотри,
Вот пред тобой еще один, кто
Париж увидя, умереть пытался".
6. Москва – Хургада
Было много
Расшитых тканей.
Cпеций на базаре
Нанюхались c лихвою.
Рыбок разных
Понасмотрелись,
Шведские столы
Ломились яствами
(Как животы
Трех дев подземных).
Никогда
Из Планктов наслаждений
Не выбраться на сушу
Гор Синайских.
Три звезды,
Четыре, пять
На мертвом небосклоне.
Днесь же восхочу
Другого неба.
Когда облака рассеиваются и видна земля, ощущение слепого бесформенного ужаса, в котором нужно ухватиться за Бога, - ослабевает. Появляются детали, которые могут занять нас - натертые пятаки озер, смятки гор, шерсть леса.
7. Москва - Владивосток
Богата родина моя
Костями предков убиенных.
По сути все, что я ищу,
Уж есть в родной земле.
Лети не облетишь ее,
Укрыться не пытайся
От лютой стужи и вражды -
Спасенье в пухе сем.
Не то, что океан,
Она
Любой теплей и суше суши.
Нательный храм ее пророс
В пустой моей крови (в есенинском смысле слова).
Спаси и сохрани меня,
Укрой своим лоскутным одеялом,
И в нефть извечную свою
Перегони хотя бы им во благо.
8. Москва – Гоа
В тоннель войди
И вот увидишь,
Что там в конце.
Галлюцинации –
Как интересно!
Старец, например,
Презревший смерть,
Не ест давно,
А позитивен,
Как ребенок.
Не бойся змей,
Их Будда нам наслал,
Чтоб пересилили мы страх.
В момент, когда душа
Оставит тело,
Отнесись спокойно:
Главное,
Не думай ни о чем дурном.
(Котел плавильный открывает двери)
Она куда-нибудь
Cама
Да выплывет, уж ты поверь.
Но вот наступает полоса ветра, предвестника перемен. Всё забивают грязные клубы, мы подскакиваем на них, как на кочках, самолет дрожит и дрожат губы потного толстяка (смотреть на него, борющегося с собственным сердцем, не так страшно, как на толстокоже спящих). Я знаю, толстяк шепчет слова скрижали, возможно, не известной мне. Я знаю, что должен выровнять судно. В какой момент все пошло не так? Где щель, в которую между плотной кладкой слов заполз извивающийся страх?
Командир корабля просит пристегнуть ремни и сохранять спокойствие. Мы вошли в зону турбулентности.
9. Москва – Архангельск
Мостки из досок,
Запах стружки,
Ворота на колесах
Зевают удивленной буквой «П».
Двины свинец.
В песочнице раскопан
Отряд солдатов.
Щебень в саже,
Лужи пустыря
Кишат хвостами.
Ром для взрослых
Бабы для детей
Растерзанная рыба на прилавке
Таращит мутный глаз.
В грибке-копилке
Древний запах.
В синей банке с мазью
Вкус будущего –
Ультрафиолет.
Следы моих зубов на ручке-сигарете.
Все позже не имело смысла.
Жаль только
Неизношенных штанов.
А также пыли то что
Скопилось слишком много.
10. Москва – Иерусалим
Теперь мы знаем всё.
Заклятые враги
Гниют в одном узле священном.
Баннеры о плащяницах и родимых пятнах в форме слов Корана
Внушают уваженье даже
Неверным нехристям, далеким от наук.
Куда-то попадем
Раз уж мы тут.
Мы знаем:
В результате разложений
Освобождается столб энергетики мощнейшей
Он нас и держит
На крыльях жестких.
Место силы здесь!
Из ложи нашей ложной видно -
Все правда, что на сцене:
Святобыль!
Теперь мы всё про это знаем.
Пик пройден. Самолет, повинуясь неведомой силе, выровнялся, паника отступила. Я расслабляю постепенно голову, глаза, рот, грудь, кисти рук, икры, ступни. Теперь все будет хорошо. Нам снова дан шанс. Мы стали лучше. Это страх отчистил нас.
Временно теперь я снова агнец божий – наивный, счастливый, умащенный для жертвы.
Меня окутывает сон.
На самолет опустилась ночь. Завтра мы все окажемся где-то совсем не здесь.
11. Москва – Сидней
Спи, моя радость,
Пока километры
Мимо летят,
Оставляя во тьме,
Шрамы и храмы
Забытой разметки -
К аборигенам
И новой земле.
Спи, моя радость,
И пусть тебе снятся
Сны обобщенные,
Сны о былом,
Сны о молитвах
Умалишенные
Сны о хорошем
И сны о плохом.
Спи, моя радость
Пока километры
Мимо летят,
Я прощаю тебе
Злобные сны
Осуществленные
Если б ты знал,
Как ты мил мне во сне.
Обратная дорога всегда проще. Полюс финала притягивает, обаяние конца освещает последние минуты как бы лиричным послевкусием, которое некоторые называют смыслом. Скрижали, помогавшие проделать этот путь, разлетаются на миллионы деталей - значков и звуков.
Приземление - последняя возможность вдохнуть этот разряженный воздух, последний повод иcпытать страх.
12. – Москва.
Все будет по-другому
С работой и семьею
Со всем укладом жизни
Отныне и всегда
Я буду мыться в бане
Писать стихи другие
Я буду смел и весел
Внимателен и прям
Меня ты видел ныне
В твоей я книге значусь
На чистом небосклоне
Оставил я свой след
Приму магометанство
И стану даосистом,
Крещусь иль разработаю
Свободной веры стиль.
Сразу ехать домой не хотелось. Я сидел в аэропорту, в ночном кафе с кружкой пива, чувствуя, как, обретая опору, теплеет и вырастает надо мной многоэтажное радужное здание жизни. Несмотря на поздний час, все столики были заняты. За одним сидело несколько стюардес. За другим – компания оживленных арабов. За третьим – семья с облокотившимся на стол и заснувшим ребенком.
Вдруг надо мной раздался голос:
- Можно?
Я поднял голову и увидел мужчину в темном отутюженном костюме и с чемоданчиком на колесах.
- Конечно.
Он заказал эспрессо. У него были: обаятельная открытая улыбка, белые зубы, голубые, как леденцы, глаза.
- Простите, вы что, капитан корабля?
Мужчина одним глотком выпил кофе, кивнул и засунул руку в карман, чтобы расплатиться.
- И вам не страшно?
На этот раз он даже засмеялся – так чисто и звонко смеются только дети.
- Небо – наша стихия, - он мягко хлопнул меня по плечу.
Потом капитан махнул рукой бармену, показывая ему на оставленные деньги и на часы, еще раз зачем-то тронул мое плечо и быстро-быстро покатил свой чемодан по пустому аэропорту, спотыкаясь о собственный незавязанный шнурок.
Читать далее
(скрижали эти, укрепляющие дух и дарящие радость,
посвящаются всем, страдающим аэрофобией)
Cвоею верой в Бога, я обязан страхам, которые испытываю во время перелетов. Одной из навязчивых идей является иллюзия, что самолет летит, повинуясь исключительно моей воле, так сказать, на волне сознания. Контролировать его – вот все, что я могу. Необходимо избегать паники, поскольку она отзывается турбулентностью судна. Необходимо также постоянно находиться в просветленном состоянии общей религиозности, приобретающей в каждом конкретном случае локальные черты.
1. Москва – Рим
Ты видел древний град
И хоть развалины утопли
Вода прозрачна в глубине.
Мадонны смотрят в небо,
Исус Христос на чистом синем
Лазурном даже фоне.
Поверхности вобще
Пронизаны веселым солнцем.
Феб иль кто
Играл там на дуде,
Другой жил в бочке.
Его готовность проявила
Себя, когда он шел на плаху,
И улыбался, балагур.
Мы тоже
Имели куртизанок и вино,
И говорим теперь спасибо.
2. Москва – Пекин
Неважно, как и почему,
В багажном отделеньи
Внизу утробы, где дантянь,
Ношу я жизни срок.
Предмет сей – тело,
Отложив,
Увидим мы, что мир гораздо шире.
Внутри
Лишь отражение в зеркальной глади.
Сейчас, расслабленный, над миром,
Завтра
Последний ток, идущий по каналам, в мох уйдет.
Держать, не отпускать.
В восточном парке гармоничном
Земля и небо
Вкруг меня
Несут бессмысленной рукой.
Каркас судна, кажется, едва сдерживает огромные объемы воздуха. За облаками, как правило, господствует хорошая погода. Возможно, поэтому эти скрижали проникнуты особой радостью, которую при должном подходе, то есть, повторяя смысловые и ритмические конструкции, можно в себе вскармливать. Появление солнца над облаками, кстати, я также называю – «Благой Вестью». Пусть во время взлета и снижения самолет проходит через серый туман, нужно помнить, что за ним всегда солнце.
3. Москва-Берлин
Слабак,
Рожденный городом из неги,
Сейчас погибнешь ты -
Не так как дети погибают, нет,
Гораздо более логично.
Стыдись, и ядовитым жалом
Боль адски смехом раскалив,
Пусти ее стрелой.
Да хлынет кровь!
Фонтаны выше!
Так наши деды воевали
С землей на танках и устах.
Сейчас
Ты сумрачным снарядом станешь.
За наглый онанизм,
За сон под пивом -
Отмщенья, плоть!
Железным клювам пища – слабость!
Шеренги наши рождены
На смерть и пытку -
Так угодно Небу!
Хотя эта скрижаль выглядит разрушительной, ее стабилизирующее действие едва ли не превосходит действие скрижалей 1 и 2. Скрижаль Москва-Берлин имеет импульсивный характер и подзаряжается от вида мужественности – собранных стюартов с наколками на кистях рук, уверенных стюардесс, для которых самолет - офис. При произнесении скрижали возникают образы: стройные ряды фашистских войск, советский солдат с гранатой, которая вот-вот взорвется, плачущие младенцы, матери в платках посреди разрушенного дома, груды черепов из известных хроник, люди в белых халатах. Физически действие скрижали может проявиться в ощущении окисливания скул. Парной к ней является скрижаль 7.
4. Москва – Нью-Йорк
"Так жили те в своих делах,
Как живший ты внизу.
В окно врывается порой
Конь истины на всем скаку.
И были гневны их глаза
И плоть рвалась их разом.
Над океаном долог путь
Не страшно водолазам" (здесь слишком много рифмы, но это даже хорошо для американских стихов)
"Те сразу, а не так, как мы".
"Нет разницы, поверьте,
Когда заканчивается все
Одной и той же верфью (тут мы специально заменяем слово «смерть», метафоричной «верфью», а не только из-за рифмы)
Их нить вяла
Едва вилась
И вот Акбар Али Алла
К ним вдруг взошел на подоконник.
Так жил и ты в своих делах
Прижизненный покойник.
Пусть будет нам момент прозреть
Пусть поклонимся мы владельцам неба
Пусть будем заживо гореть
В огне божественного гнева!"
Упругие долины, мягкие горы, бесконечное белье первого млечного пути. Вот мы легли, и каждая частица вкушает отдых, вот окунулись, и каждую пору пронзает прохлада юности, вот вдохнули – и звонкое счастье заполнило легкие, вот побежали, прячась друг от друга среди овеществленной нежности и любви. Так идеальная вода утоляет идеальную жажду.
Так прекрасна может быть только ловушка. Ложный рай.
Cтадо овец с судьбами, зашитых в полой трубе. Многослойная тяжелая культя доспеха. Мы смотрим сквозь стекло на металлические лезвия, прорезающие эту пустыню. Прислушиваемся к страшному сигналу индикаторов "Пристегните ремни". Прижимаясь друг к другу, тискаем влажные руки, клянемся, возможно, иногда на самом деле временно уверенные, что никогда не нарушим клятвы, шепчем, опускаем головы, закрываем глаза, пот бисером выступает у нас на висках, мы листаем газеты, делая вид, что сейчас особенно имеют значение новости с европейских фондовых бирж: строчки пробегают мимо, не завладевая нами, умиляя, как игрушки детства.
5. Москва - Париж
Любил ее, она ж любила
Его.
Он – тех, которых я не знал.
Одна из них
Ему со мною изменила.
Я ж
Предал ту, с кем счастлив был.
Она в растройстве чувств ушла,
Вернуть пытался,
Поздно.
В результате Некий
Прозрачными глазами на меня взирает.
Кто туда
Закинет камушки страданий?
«Клубок наследуй горький
По нему во тьму иди,
Его распутать не пытайся.
Смотри,
Вот пред тобой еще один, кто
Париж увидя, умереть пытался".
6. Москва – Хургада
Было много
Расшитых тканей.
Cпеций на базаре
Нанюхались c лихвою.
Рыбок разных
Понасмотрелись,
Шведские столы
Ломились яствами
(Как животы
Трех дев подземных).
Никогда
Из Планктов наслаждений
Не выбраться на сушу
Гор Синайских.
Три звезды,
Четыре, пять
На мертвом небосклоне.
Днесь же восхочу
Другого неба.
Когда облака рассеиваются и видна земля, ощущение слепого бесформенного ужаса, в котором нужно ухватиться за Бога, - ослабевает. Появляются детали, которые могут занять нас - натертые пятаки озер, смятки гор, шерсть леса.
7. Москва - Владивосток
Богата родина моя
Костями предков убиенных.
По сути все, что я ищу,
Уж есть в родной земле.
Лети не облетишь ее,
Укрыться не пытайся
От лютой стужи и вражды -
Спасенье в пухе сем.
Не то, что океан,
Она
Любой теплей и суше суши.
Нательный храм ее пророс
В пустой моей крови (в есенинском смысле слова).
Спаси и сохрани меня,
Укрой своим лоскутным одеялом,
И в нефть извечную свою
Перегони хотя бы им во благо.
8. Москва – Гоа
В тоннель войди
И вот увидишь,
Что там в конце.
Галлюцинации –
Как интересно!
Старец, например,
Презревший смерть,
Не ест давно,
А позитивен,
Как ребенок.
Не бойся змей,
Их Будда нам наслал,
Чтоб пересилили мы страх.
В момент, когда душа
Оставит тело,
Отнесись спокойно:
Главное,
Не думай ни о чем дурном.
(Котел плавильный открывает двери)
Она куда-нибудь
Cама
Да выплывет, уж ты поверь.
Но вот наступает полоса ветра, предвестника перемен. Всё забивают грязные клубы, мы подскакиваем на них, как на кочках, самолет дрожит и дрожат губы потного толстяка (смотреть на него, борющегося с собственным сердцем, не так страшно, как на толстокоже спящих). Я знаю, толстяк шепчет слова скрижали, возможно, не известной мне. Я знаю, что должен выровнять судно. В какой момент все пошло не так? Где щель, в которую между плотной кладкой слов заполз извивающийся страх?
Командир корабля просит пристегнуть ремни и сохранять спокойствие. Мы вошли в зону турбулентности.
9. Москва – Архангельск
Мостки из досок,
Запах стружки,
Ворота на колесах
Зевают удивленной буквой «П».
Двины свинец.
В песочнице раскопан
Отряд солдатов.
Щебень в саже,
Лужи пустыря
Кишат хвостами.
Ром для взрослых
Бабы для детей
Растерзанная рыба на прилавке
Таращит мутный глаз.
В грибке-копилке
Древний запах.
В синей банке с мазью
Вкус будущего –
Ультрафиолет.
Следы моих зубов на ручке-сигарете.
Все позже не имело смысла.
Жаль только
Неизношенных штанов.
А также пыли то что
Скопилось слишком много.
10. Москва – Иерусалим
Теперь мы знаем всё.
Заклятые враги
Гниют в одном узле священном.
Баннеры о плащяницах и родимых пятнах в форме слов Корана
Внушают уваженье даже
Неверным нехристям, далеким от наук.
Куда-то попадем
Раз уж мы тут.
Мы знаем:
В результате разложений
Освобождается столб энергетики мощнейшей
Он нас и держит
На крыльях жестких.
Место силы здесь!
Из ложи нашей ложной видно -
Все правда, что на сцене:
Святобыль!
Теперь мы всё про это знаем.
Пик пройден. Самолет, повинуясь неведомой силе, выровнялся, паника отступила. Я расслабляю постепенно голову, глаза, рот, грудь, кисти рук, икры, ступни. Теперь все будет хорошо. Нам снова дан шанс. Мы стали лучше. Это страх отчистил нас.
Временно теперь я снова агнец божий – наивный, счастливый, умащенный для жертвы.
Меня окутывает сон.
На самолет опустилась ночь. Завтра мы все окажемся где-то совсем не здесь.
11. Москва – Сидней
Спи, моя радость,
Пока километры
Мимо летят,
Оставляя во тьме,
Шрамы и храмы
Забытой разметки -
К аборигенам
И новой земле.
Спи, моя радость,
И пусть тебе снятся
Сны обобщенные,
Сны о былом,
Сны о молитвах
Умалишенные
Сны о хорошем
И сны о плохом.
Спи, моя радость
Пока километры
Мимо летят,
Я прощаю тебе
Злобные сны
Осуществленные
Если б ты знал,
Как ты мил мне во сне.
Обратная дорога всегда проще. Полюс финала притягивает, обаяние конца освещает последние минуты как бы лиричным послевкусием, которое некоторые называют смыслом. Скрижали, помогавшие проделать этот путь, разлетаются на миллионы деталей - значков и звуков.
Приземление - последняя возможность вдохнуть этот разряженный воздух, последний повод иcпытать страх.
12. – Москва.
Все будет по-другому
С работой и семьею
Со всем укладом жизни
Отныне и всегда
Я буду мыться в бане
Писать стихи другие
Я буду смел и весел
Внимателен и прям
Меня ты видел ныне
В твоей я книге значусь
На чистом небосклоне
Оставил я свой след
Приму магометанство
И стану даосистом,
Крещусь иль разработаю
Свободной веры стиль.
Сразу ехать домой не хотелось. Я сидел в аэропорту, в ночном кафе с кружкой пива, чувствуя, как, обретая опору, теплеет и вырастает надо мной многоэтажное радужное здание жизни. Несмотря на поздний час, все столики были заняты. За одним сидело несколько стюардес. За другим – компания оживленных арабов. За третьим – семья с облокотившимся на стол и заснувшим ребенком.
Вдруг надо мной раздался голос:
- Можно?
Я поднял голову и увидел мужчину в темном отутюженном костюме и с чемоданчиком на колесах.
- Конечно.
Он заказал эспрессо. У него были: обаятельная открытая улыбка, белые зубы, голубые, как леденцы, глаза.
- Простите, вы что, капитан корабля?
Мужчина одним глотком выпил кофе, кивнул и засунул руку в карман, чтобы расплатиться.
- И вам не страшно?
На этот раз он даже засмеялся – так чисто и звонко смеются только дети.
- Небо – наша стихия, - он мягко хлопнул меня по плечу.
Потом капитан махнул рукой бармену, показывая ему на оставленные деньги и на часы, еще раз зачем-то тронул мое плечо и быстро-быстро покатил свой чемодан по пустому аэропорту, спотыкаясь о собственный незавязанный шнурок.
Читать далее
НЕОКЕЙ
(Антон Бильжо)
Если на жизнь позитивно взглянуть
Она станет ярче,
К тебе повернется,
Раскроет возможности,
Которых раньше
Просто не замечал.
Целевая - успешные люди,
Тридцать пять плюс,
Достигшие чего-то,
Свободные в то же время
От шаблонов,
Бизнесмены новой формации,
Не те, кто вкалывает,
А как бы те, кто умеет просто жить,
Ценить мгновения,
К вечеру нужен слоган,
Два сценария -
Имиджевый и продуктовый,
Презентация с утра,
Будет их генеральный,
Экспат из Новой Зеландии,
Как же его,
Хуй Янсен какой-то,
Так что надо на английском,
Окей?
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля.
Ты считаешь, так нормально,
Приходишь домой черте-когда,
Детьми не занимаешься,
А я тебе нанималась
Носки стирать?
Я тоже с подругами гулять хочу,
У меня своя жизнь есть,
Ты вообще ко мне как относишься,
Вот в том то и дело,
Что ты ко мне никак не относишься,
Ты не понимаешь, чем я живу,
Тебе это не интересно,
Где я вчера была, а?
Где?
Ты эгоист,
Ты меня только используешь,
А я то дура,
Не хочу я больше так жить, понял,
И не буду я больше свою жизнь на тебя гробить,
Так что отстань от меня,
Отстань
И больше не звони,
Окей?
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля
Возьмите в ручки шарики,
Вот так,
В шеренгу мальчик-девочка, мальчик-девочка,
Улыбайтесь, вы чего ребята,
Когда я скажу, пошли,
И поем эту песню, которую учили,
Потом отпускаем шарики,
Окей?
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля
Ай лайк зэ консептс,
Бат вы хэв зэ комментс,
Можно ли сделать трансформацию ярче
После того, как герой
Попробовал наш продукт,
Мы должны ясно увидеть, как изменился его взгляд на жизнь,
Иначе люди не считают,
Это вам кажется, что все такие же как вы,
А наши потребители другие,
Мы это знаем по фокус-группам,
Посмотрите их инсайты,
Усильте цвета, я не знаю,
Господи, вы же креативщики,
Нам надо порвать клаттер,
Мы даем вам полную свободу,
Сделайте то, что вам самим понравится,
Ну и сорри, конечно,
Типично клиентский комментарий
О недостатке брендинга,
Сможете к среде,
Окей?
Перезвони позже, окей?
Я сейчас занята
Ваш счет заблокирован
Не надо меня лапать,
Отвали, окей?
Мне нравится ваше портфолио
Есть хорошие работы
Награды на фестивалях
Но пять тысяч многовато на мой взляд
Пообщайтесь с эйчаром, окей?
У тебя все окей?
Давай перенесем на субботу, окей?
Вот эта штучка меня беспокоит
Я бы от нее избавился
Конечно, под наркозом,
Давайте-ка не откладывая в долгий ящик, окей?
Не будь ты таким занудой
Посмотри на себя
Серый весь
Губы поджал
Лобик нахмурил
Кому ты такой нужен
Смотри на жизнь по-другому
Относись к людям проще
И они к тебе потянутся
Легче
Легче
И брось курить наконец
А то как говно в проруби
Сказал не курю
Значит не курю
Смотри погода какая
Весна
Ну что
Ну все
Ну улыбнись
Ну вот и молодец
Все окей?
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля
Неокей блядь неокей!
Ладно
Мирись, мирись, мирись,
Только больше так не делай, окей?
Читать далее
Если на жизнь позитивно взглянуть
Она станет ярче,
К тебе повернется,
Раскроет возможности,
Которых раньше
Просто не замечал.
Целевая - успешные люди,
Тридцать пять плюс,
Достигшие чего-то,
Свободные в то же время
От шаблонов,
Бизнесмены новой формации,
Не те, кто вкалывает,
А как бы те, кто умеет просто жить,
Ценить мгновения,
К вечеру нужен слоган,
Два сценария -
Имиджевый и продуктовый,
Презентация с утра,
Будет их генеральный,
Экспат из Новой Зеландии,
Как же его,
Хуй Янсен какой-то,
Так что надо на английском,
Окей?
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля.
Ты считаешь, так нормально,
Приходишь домой черте-когда,
Детьми не занимаешься,
А я тебе нанималась
Носки стирать?
Я тоже с подругами гулять хочу,
У меня своя жизнь есть,
Ты вообще ко мне как относишься,
Вот в том то и дело,
Что ты ко мне никак не относишься,
Ты не понимаешь, чем я живу,
Тебе это не интересно,
Где я вчера была, а?
Где?
Ты эгоист,
Ты меня только используешь,
А я то дура,
Не хочу я больше так жить, понял,
И не буду я больше свою жизнь на тебя гробить,
Так что отстань от меня,
Отстань
И больше не звони,
Окей?
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля
Возьмите в ручки шарики,
Вот так,
В шеренгу мальчик-девочка, мальчик-девочка,
Улыбайтесь, вы чего ребята,
Когда я скажу, пошли,
И поем эту песню, которую учили,
Потом отпускаем шарики,
Окей?
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля
Ай лайк зэ консептс,
Бат вы хэв зэ комментс,
Можно ли сделать трансформацию ярче
После того, как герой
Попробовал наш продукт,
Мы должны ясно увидеть, как изменился его взгляд на жизнь,
Иначе люди не считают,
Это вам кажется, что все такие же как вы,
А наши потребители другие,
Мы это знаем по фокус-группам,
Посмотрите их инсайты,
Усильте цвета, я не знаю,
Господи, вы же креативщики,
Нам надо порвать клаттер,
Мы даем вам полную свободу,
Сделайте то, что вам самим понравится,
Ну и сорри, конечно,
Типично клиентский комментарий
О недостатке брендинга,
Сможете к среде,
Окей?
Перезвони позже, окей?
Я сейчас занята
Ваш счет заблокирован
Не надо меня лапать,
Отвали, окей?
Мне нравится ваше портфолио
Есть хорошие работы
Награды на фестивалях
Но пять тысяч многовато на мой взляд
Пообщайтесь с эйчаром, окей?
У тебя все окей?
Давай перенесем на субботу, окей?
Вот эта штучка меня беспокоит
Я бы от нее избавился
Конечно, под наркозом,
Давайте-ка не откладывая в долгий ящик, окей?
Не будь ты таким занудой
Посмотри на себя
Серый весь
Губы поджал
Лобик нахмурил
Кому ты такой нужен
Смотри на жизнь по-другому
Относись к людям проще
И они к тебе потянутся
Легче
Легче
И брось курить наконец
А то как говно в проруби
Сказал не курю
Значит не курю
Смотри погода какая
Весна
Ну что
Ну все
Ну улыбнись
Ну вот и молодец
Все окей?
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля
Ни хуя бля не окей
Ни хуя бля
Неокей блядь неокей!
Ладно
Мирись, мирись, мирись,
Только больше так не делай, окей?
Читать далее
без названия
Молюсь буфетному шкафу,
Он собиратель древней дани
И предков гордый аксакал.
Дощечки принципов
Ух, как вы крепко сбиты,
Ненужные, но благородные узоры,
Перед соперником превосходящим,
Спасая звоны хрусталей
Который век выходят черепахой.
Никто не вправе обижать меня, как ты,
Но и свинячить и кричать -
Ке сэ рэзон! Же не сэ пэрметэ!
Я тихо помолюсь буфету,
Что зиждется настойчиво один.
Я вот что, я схожу на биллиард,
В балет с компаньей профитролей верных,
По Невскому тихонько опущусь,
Молчанье! Серебро!
Проходит пыль!
Проходит.
Читать далее
Он собиратель древней дани
И предков гордый аксакал.
Дощечки принципов
Ух, как вы крепко сбиты,
Ненужные, но благородные узоры,
Перед соперником превосходящим,
Спасая звоны хрусталей
Который век выходят черепахой.
Никто не вправе обижать меня, как ты,
Но и свинячить и кричать -
Ке сэ рэзон! Же не сэ пэрметэ!
Я тихо помолюсь буфету,
Что зиждется настойчиво один.
Я вот что, я схожу на биллиард,
В балет с компаньей профитролей верных,
По Невскому тихонько опущусь,
Молчанье! Серебро!
Проходит пыль!
Проходит.
Читать далее
АНЮЧКА-СВОБОДА
Из цикла «Совесть Дальнобойщика».
А как было хорошо-то под горочку торопиться, вот после этого самого поворота, головой вперед, так, чтоб стальные ноги еле поспевали за дурной башкой, ждущей врезаться с налета в те теплые, молочные берега.
- Ай-ты, - пропел тоненький голосок, - Куда спешишь-то, котя?
Снова вылезла желтоглазая. Я и оборачиваться не стал, только неприятная мысль мелькнула, что подцепил что-то серьезное, раз не отцепляется.
- К козе своей, поди? Мееее. Меее.
Глянул на свою самодельную иконку. Креститься не буду сейчас, чтоб не подумала, что струсил. А она словно мысли мои читает.
- Ты мужик или нет, Ваня? Как с толстой живешь такой? Ты со стороны посмотри. У нее корма как, я не знаю…
- Слушай, уже до дома километров сто. Может, сойдешь?
Молчит. Бесстыжими ногами уперлась прям в торпеду и медом с Витебской ярмарки, который я милой вез, себе под розовыми шортами намазывает. Из банки на палец и туда, сука. Взорваться, избить ее? Но нет, надо по-хорошему, дипломатично, а то в дом как-нибудь пролезет.
- Слижешь, Вань?
Остановился. Только тень еловая, болото, комары пищат. Изредка мимо мелюзга проносится. В принципе, место пустынное. И лес тяжелыми космами стоит- приваживает.
- Нехорошо, Анючка, - бью по баранке: выручай стальной зверь.
А она, знай, стонет. Вся вытянулась и пахом, как глиста мед всасывает. Лет тринадцать ей, тело красивое, ноги крепкие, жаль лицо опухшее, бомжеватое будто, хотя при мне ни капли не бухала. Кому рассказать, может, и позавидуют, что у меня такая в кабинке завелась. Может, возьмут ее у меня?
Снова по коробке. Снова, дорога родная, спасай, как барабан закрутились-завелись елочки, и только солнце в глаза шарашит, игнорируя шторки-козырьки. А на торпеде в окладе моя лапа любимая на сухумском пляже, так от нее пахло тогда морем, что смыло оно мой резиновый запах в первый же наш санаторский день. И стал я молочным теленком нежным рядом с ней.
- Ты в армии был, она тебе изменяла. Потом в госпитале был, изменяла. Потом в тюрьме был - изменяла. Такая уж наша женская природа. Молись не молись, - хохочет хрипло, - дарааак.
А я на газ. Лишь бы доехать. Хоть не так, как прежде, теленком бессмысленным башкой вперед, а как-то – доползти, додюжить.
Господи, козочка, моя милая
Спаси меня и сохрани
Придай мне силы
Не сбиться с моего пути.
За подозрения и злобу
Меня прости и обними,
Я в магистралах дальнобойных
Все искуплю свои грехи.
Но вот и дорога уже с вечным своим забвением отвлекает сменой лесов, полей, дорожных знаков, станций и колонок. Посылает навстречу таких же, спешащих куда-то бедолаг. Размахивает праздничными полосатыми палками волков-дирижеров.
Так как же это все случилось-то? Где дал сбой мой гудящий автопоезд, что кликануло в видавшем виды бизоне-Урале, что вынесло в кювет? И снова слышу - услужливо ссыт в уши Анючка, напоминая собственный мой голос, одышливый и злобный:
- За то и разведусь. Она с моим братом, с эфашки. Пизду медом смазывала, сука.
Анючка, распаренная, розовая, как на подносе, лежала тогда в первый раз, глядючи на меня из-под треугольной крыши сайтинговой избушки: Мотель-Русская Баня-24 часа.
- Знание сила.
- Что?
- Знание сила, - свистит, закручивает меня во влажные бедра, перемалывает длинными, как у кузнеца ногами, затягивает, закутывает в тенета, где ни времени, ни правды.
И снова безвольно сбавляю скорость. И снова рядом она. Вся уж в меду. Ничего в банке не осталось. Крутится, вертится, зовет на спалке отдохнуть, языком себя облизывает, пакость.
- Хватит, Анючка, хватит.
- Разок еще, Ванечка.
- Не хочу. До дома доехать.
- Успеешь до дома, - примасливается. – Ты не только спешить должен уметь, но и стоять одиноким дубом под пустым небом. Что, если один ты, Ванечка, что если, нет у тебя ничего, кроме полей-магистралов. Надо быть сильным. Зато и я у тебя бываю. Я для храбрых только, Ванечка, души твоей тайничок, ты меня позови, я и появлюсь, а? ну? слижи, родненький…
Чуял, что не дотяну!
В голову руками вцепился, хочу стереть глаза, перемешать нос со ртом, вырвать волосы. Раньше ли было так? Где радость, где счастье мое?
- Помогайте, братцы. До дому верст семьдесят, а у меня в кабине баба сидит.
Перед постом в колейку встал. Кинул в канал объяву, а оттуда только смех шакалий.
- Вот беда-то? Дальнобойщик пошел, совсем совести нет.
- Серьезно, братцы, выручайте, клянусь. Убью ее, если не заберете.
Затих эфир, может, по голосу определили, что смех-смехом, а суть мехом поросла. Слезу вытер, руки еще дрожат.
- Чего она, слышит?
- На спалке задремала.
- Притомилась?
Снова хриплый смех. Не верят. Но вот один голос молодой со дна шершавой тишины звенит:
- Брешешь, небось.
- Да не вру!
- А если врешь, я ж приду щас.
- Я тебе сам фомку дам. Сам накажешь, если вру.
- Ладно, где стоишь?
- На бизоне, в хвосте. На красном. Думал разворачиваться уже. Не могу я…
- Не ной, нюня, - смеется хорошо так, сразу от сердца отлегает. - Посмотрим твою бабу. Зовут как?
- Ваня.
- Не тебя, дурак.
- Анючка.
- Жди.
Жду, смотрю на грязные борта, стеной выстроившиеся вдоль леса. Прислушиваюсь к тихому сапу Анючки. Скорей же, скорей. А что если сбежит, не согласится. Мысли путаются. Да не грязь это на наших бортах, а сами наши замурованные бедовые идеи, долгими часами намусоленные, лесом отторгнутые. Но вот вдоль дороги идет – желтая куртка, синие сапоги, румянец во всю щеку, голубые глаза - лихой рабочий шофер-красавец.
- Здорово.
- Здорово. Погоди, щас выйду.
Слезаю-кряхчу, прогуляемся до лесу. Парень закуривает, смешливыми глазами меня ощупывает.
- Хороший тягач, только старый.
- Какой есть.
- А я на Фреде в начале колонны. Сейчас у вас загрузка, потом, - рукой махнул, - в Витебск.
- Ясно дело.
- Слава, - представляется. - Ну, рассказывай.
- Да что рассказывать, в кабине она. Спит.
- Где подцепил?
- Кажется, в мотеле. Баба хорошая. И как противовес тоске… И как… во все три дырки дает, невозможное позволяет и материализуется только, когда желание есть, после шестидесяти километров в час совсем исчезает. Мечта.
- А чего ты, сливаешь ее тогда?
- Да я ж домой.
- А. Развестись боишься, - под ноги плюет, ухмыляется. - А я свободный …почти.
Снова ржет белозубо, чешется, зевает. Договорились, что я здесь в лесочке постою, типа, поссать вышел, а он ее из кабины выковыряет. Я даже уши заткнул, глаза зажмурил, стою, к холодному стволу лбом прислонился, до крови, до крови его расчесываю.
Ладно. Вот и спровадили Анючку. Дальше едем. В холодной пустой кабине иконка зовет и греет, жена с морского берега улыбается, одно плечо вверх выставила, волосы у нее, как лучики солнечные развеваются, ах, ты Машенька моя, глаза твои ясные, ручки нежные, снова к тебе я с повинной, твой старый глупый Иван. И музыка играет подходящая:
Я знаю пароль
Я вижу ориентир
Я верю, что любовь спасет мир.
А что ж не весело идешь, мой старый стальной друг, хоть и пустой и без гибельной ноши, а все равно тянешь под горку тяжело и отравлено.
Как встретились, как посидели-отметили, как миловались-тешились, как угощались да отсыпались с неделю на душистой подушечке, рассказывать не буду. Известно это всем, кто хоть раз ходил в дальнобой. Но что скрутило меня глубоко внутри тогда на подъезде, то не оставляло с той поры. И за водочкой- шашлыком, вдруг потянет куда-то, словно потерянное нечто, тоненько так – Ванечка, Ванечка. Смотрю на излучину реки нашей Сошки, на дальние леса грустным оком.
- Пора в дорогу снова, Маш.
- Подожди, Ваня, отдохни еще.
- Не могу. Знаю, что дальнобой ад, бывает всякое, Маша, а все равно, в нем правды больше.
- Да что ты, Ваня. На, смотри, кусочек какой. С жирком тебе.
Дает мне Машенька мясо, жую, а вкуса не чувствую. Водку наливает. Гляжу на нее, в морщинки улыбчивые, горем ожидания ли скопленные, в лицо радостное, от меня ли радость та - не верю, не верю!
А ночью, себя не помня, в дверь Коли с эфашки колочусь.
- Открой гад, - на весь поселок ору, - ты моей жены с пизды мед слизывал.
Моргает Колька, растрепанный, как филин из окна свесился.
- Што?
- Падла!
Пытаюсь дотянуться, подпрыгиваю, в окно лезу, пока он мне в тыкву не саданет. А потом на лопухах до утра под их домом и так стыдно утром, так вязко. И домой не хочется, чудится, что все на меня смотрят, все ноги вытирают.
Вечером в кафе-шантан пойдешь, нашего поэта-пианиста послушать. Затянет парень – по инвалидности не смог дальнобойщиком стать, но романтику передает и так умеет за фибры души взять, что хоть сейчас помирай:
Когда ведет тебя дорога
Все дальше-дальше от невзгод
Ты забываешь о тревогах
Ты забываешь рой забот.
Как жизнь дорога исчезает
Высоковольтные столбы
Твои секунды отмеряют
Взамен домашней маяты.
«Домашней маяты», как это он понял и вроде не женат. Сижу, слушаю, слова переписываю:
А ты спешишь, спешишь добраться
До какого-то конца
Только вот конец тот братцы
У цветочного венца.
- Слушай, Шкалик (мы его Шкаликом зовем), как ты это понял, про домашнюю маяту-то?
- Из наблюдения, - смеется мою водочку попивая, а у самого голосок даже дрожит от удовольствия. Маленький такой, верткий, вроде ДЦП.
- Ты про другое песню напиши, - наливаю ему, охорашиваясь, - была у меня девка в дороге. Ох, девка – высший пилотаж. И шоколадный глаз, и в рот и классику, все давала. Только чего придумаю, как она меня опережает. Невозможное возможно, брат.
- А где ж ты ее подцепил?
- В мотеле. Как из Витебска выезжал. Так она со мной увязалась, влюбилась, видно.
Выпили. А мне все про домашнюю маяту строка покоя не дает.
- Я вот не верю, что меня она ждет, Маша моя.
- Конечно, не ждет, - криво поэт улыбается.
- Что?
- Конечно, ждет говорю, - и водочку в рот - запечатал. Да я слышал, что он сказал, и видел я, что он глаза спрятал. Не проведешь, наблюдатель.
В тот вечер в первый раз после приезда руку на жену поднял. Сам не понял, как случилось. Кричал, что не знаю, кровь ли у нее внутри. А она меня про витебский мед вдруг спросила:
- Захотела опять Кольке поднести! – парирую.
Она - в слезы.
- Что в дороге подцепил кого-то, да, Вань? Дон Жуан ты наш. Бей, чего смотришь!
Некрасиво это очень, и противно на душе. Лежал потом целый день на висюльки люстры медитировал, как они солнечные лучи преломляют. Вспоминать думал, как мы тут жить начали, переезд, хлопоты, Новый Год, а в голову другое лезет – та сайтинговая избушка, где с Анюченькой парились вертко-шатко, и так, и сяк, и наперекосяк, раскраснелись, жаром налились, а она меня все охаживала, крепкими путами к стене приковывала, умеючи да жестко, жестко да цепко тянула из меня жилы, ах и ох, пощади, Анюченька, вот знание сила где, дрожь по телу, искры из глаз, а она, птичка, щекочет уже перышком, переменилась вся, уж не хозяйка медной горы, а горлянкой стелется, так что века пройдут прежде, чем смогу я испустить сполна на нее дух свой. Повторится ли?
- Анюченька, Анюченька, - зову в ночи, и сам голос свой слышу. Змею алкают уста пересохшие. Вскакиваю. Рядом Маша – глаза закрыты. Делает вид, небось.
Всматриваюсь в ее лицо. Мягкий подбородок, опушка ресниц, губы подрагивают, кого скрываешь, занавес страстрей?
И представилась мне вдруг моя смерть. Венок придорожный. Звонок в службу «Крик». Сухой ответ диспетчера. Маша молча, строго опускает трубку, глядит в окно и мысль о Кольке, о свободе неожиданно прожигает ей мозг.
Оооой, свобода! Есть ли она в беге к любви, когда жаждет прилепиться человек к человеку. Или есть она в горделивом стоянии под пустыми небесами. Не знаю, не ведаю. Надеваю тельник, во дворе уже холодно, осень, закуриваю, оглядывая в последний раз неприютную почерневшую Сошку. Хмуро, в лад, пропускает через себя ветер ощетинившийся бор. Стоит бор, не стремясь безудержной головой нарушить горделивое свое равновесие. Стоит, молчит, насупился, и нам своим стоянием пример подает!
Не помню, сколько дров перевел, сколько папирос выкурил, бросая в рацию один и тот же клич:
- Слава, Слава на Фреде, отзовись. Слава на Фреде, голубоглазый высокий парень такой блондин, желтая куртка у него еще, если кто видел, помогите, ребят.
- Задолбал ты, слышь.
- Чо он те сделал?
- Он мне брат. Ищу брата, брата потерял.
А в потухших глазах, как разменная карта: Витебск, Могилев, Бобруйск, Смоленск, Брянск, Курск, Воронеж, Тамбов, Пенза, Ульяновск, Казань, Ижевск, Пермь, Тюмень, Омск, Томск, Красноярск, Иркутск, здравствуй, великое озеро Байкал, Улан-Удэ, Чита, Хабаровск, Владивосток, Якутск. Крутится по краям зрения барабан-Россия с нацарапанными на нем холмами и полями, городами и селами, и только матушка-дорога разметку меняет, да испаряется черным дымом холодный дизель.
А навстречу довольные и сытые катят МАЗы, КрАЗы, КамАЗы, Пыжики, Вовочки, Американцы. Вдруг опять замечаю уверенный жирный хряк Фрейтлайнер. Еще десятки верст крюка, пока нагонишь, к обочине прижмешь, да в дверь постучишься с родной фомкой под мышкой:
- Закурить не найдется, земель.
И не то лицо на тебя глянет, сверху вниз, хоть и тоже улыбчивое.
- Тэйк, тэйк-тэйк, презент.
Беру протянутые сигареты, нахохлился, недовольный таким подношением. А он уже и консервы какие-то достает, и воду.
Сижу потом в кабине, смотрю в зеркало и не узнаю себя - лицо черное, бородатое. А вокруг лес стоит голый уже. Вот и снег пошел. Где теперь мой край?
Снова тапку в пол, невод закидываю:
- Слава, Слава на Фреде, отзовись. Голубоглазый парень такой, может, кто видел?
- Ну, я видел, - усталый голос. - Зачем он тебе?
Трасса на Братск. Поле. На обочине два длинновоза, в лучах прожекторов поземка кружится. Слава трещит, выхлопом водочным меня травит, не остановить, через слово матюги, сопли глотает, за грудки прихватывает:
- Да где ж ты был-то? Я из Витебска, потом по всей России тебя искал. А здесь встал и все, не могу дальше сдвинуться, тоска заела, сейчас думаю, до ближайшего кювета и пусть загребут, хоть на всю жизнь, отдохну хоть…
- Она у тебя?
- Она, она, - смеется, - Она ж твоя головная, я ж даже в баню не ходил, вот дурак, а все потому что тебе поверил, - смеется, танцует, как маленький, - Анчутка она твоя, а не Анючка, анчутка банная, бля. Иди, забирай. Стой.
Останавливает, тихо, посерьезнел вдруг.
- А я дальше поеду. Вот, - достает мятую фотографию и тут уж моя очередь лепетать неведомое, да это ж тот сухумский пляж, и вроде как моя Машка на нем щерится, только помоложе.
- Откуда это у тебя?
- Любовь моя, - разглаживает карточку, ничего не слыша, целует, - Вернусь, стремиться стану - ночами темными, днями долгими, лишь о тебе думая.
А мне на него смотреть тошно. Оттолкнул, лезу в кабину, открываю: сидит возле руля, заначечка моя, ноги к груди прижала, подбородком в колени уперлась.
- Здравствуй, Анюча.
Улыбается мышка, визжит, на меня с налету напрыгивает, целует всего, чуть не облизывает.
- Что, Ванечка, понадобилась тебе твоя свобода.
- Понадобилась, - киваю.
- Вот от тебя и резиной уже пахнет, снова храбрым стал?
- Ага. Как ты-то тут без меня?
- Только о тебе и думала, - лукаво смеется безобразница. - Знала, что вернешься, как можно с одной бабой-то жизнь прожить?
- Нельзя Анюченька, расскажи мне лучше про нее да про Славика.
- А ты меня сначала к себе в дом забери.
- Прыгай, - говорю и ширинку расстегиваю.
Так и ездим мы с той поры. На пятидесятидевяти километрах в час по необъятной России. Неспешен наш ход, размерены и богаты впечатлениями остановки. Издалека увидеть можно, кто башкой вперед, а кто в каждом шаге жизнь проживая.
Читать далее
А как было хорошо-то под горочку торопиться, вот после этого самого поворота, головой вперед, так, чтоб стальные ноги еле поспевали за дурной башкой, ждущей врезаться с налета в те теплые, молочные берега.
- Ай-ты, - пропел тоненький голосок, - Куда спешишь-то, котя?
Снова вылезла желтоглазая. Я и оборачиваться не стал, только неприятная мысль мелькнула, что подцепил что-то серьезное, раз не отцепляется.
- К козе своей, поди? Мееее. Меее.
Глянул на свою самодельную иконку. Креститься не буду сейчас, чтоб не подумала, что струсил. А она словно мысли мои читает.
- Ты мужик или нет, Ваня? Как с толстой живешь такой? Ты со стороны посмотри. У нее корма как, я не знаю…
- Слушай, уже до дома километров сто. Может, сойдешь?
Молчит. Бесстыжими ногами уперлась прям в торпеду и медом с Витебской ярмарки, который я милой вез, себе под розовыми шортами намазывает. Из банки на палец и туда, сука. Взорваться, избить ее? Но нет, надо по-хорошему, дипломатично, а то в дом как-нибудь пролезет.
- Слижешь, Вань?
Остановился. Только тень еловая, болото, комары пищат. Изредка мимо мелюзга проносится. В принципе, место пустынное. И лес тяжелыми космами стоит- приваживает.
- Нехорошо, Анючка, - бью по баранке: выручай стальной зверь.
А она, знай, стонет. Вся вытянулась и пахом, как глиста мед всасывает. Лет тринадцать ей, тело красивое, ноги крепкие, жаль лицо опухшее, бомжеватое будто, хотя при мне ни капли не бухала. Кому рассказать, может, и позавидуют, что у меня такая в кабинке завелась. Может, возьмут ее у меня?
Снова по коробке. Снова, дорога родная, спасай, как барабан закрутились-завелись елочки, и только солнце в глаза шарашит, игнорируя шторки-козырьки. А на торпеде в окладе моя лапа любимая на сухумском пляже, так от нее пахло тогда морем, что смыло оно мой резиновый запах в первый же наш санаторский день. И стал я молочным теленком нежным рядом с ней.
- Ты в армии был, она тебе изменяла. Потом в госпитале был, изменяла. Потом в тюрьме был - изменяла. Такая уж наша женская природа. Молись не молись, - хохочет хрипло, - дарааак.
А я на газ. Лишь бы доехать. Хоть не так, как прежде, теленком бессмысленным башкой вперед, а как-то – доползти, додюжить.
Господи, козочка, моя милая
Спаси меня и сохрани
Придай мне силы
Не сбиться с моего пути.
За подозрения и злобу
Меня прости и обними,
Я в магистралах дальнобойных
Все искуплю свои грехи.
Но вот и дорога уже с вечным своим забвением отвлекает сменой лесов, полей, дорожных знаков, станций и колонок. Посылает навстречу таких же, спешащих куда-то бедолаг. Размахивает праздничными полосатыми палками волков-дирижеров.
Так как же это все случилось-то? Где дал сбой мой гудящий автопоезд, что кликануло в видавшем виды бизоне-Урале, что вынесло в кювет? И снова слышу - услужливо ссыт в уши Анючка, напоминая собственный мой голос, одышливый и злобный:
- За то и разведусь. Она с моим братом, с эфашки. Пизду медом смазывала, сука.
Анючка, распаренная, розовая, как на подносе, лежала тогда в первый раз, глядючи на меня из-под треугольной крыши сайтинговой избушки: Мотель-Русская Баня-24 часа.
- Знание сила.
- Что?
- Знание сила, - свистит, закручивает меня во влажные бедра, перемалывает длинными, как у кузнеца ногами, затягивает, закутывает в тенета, где ни времени, ни правды.
И снова безвольно сбавляю скорость. И снова рядом она. Вся уж в меду. Ничего в банке не осталось. Крутится, вертится, зовет на спалке отдохнуть, языком себя облизывает, пакость.
- Хватит, Анючка, хватит.
- Разок еще, Ванечка.
- Не хочу. До дома доехать.
- Успеешь до дома, - примасливается. – Ты не только спешить должен уметь, но и стоять одиноким дубом под пустым небом. Что, если один ты, Ванечка, что если, нет у тебя ничего, кроме полей-магистралов. Надо быть сильным. Зато и я у тебя бываю. Я для храбрых только, Ванечка, души твоей тайничок, ты меня позови, я и появлюсь, а? ну? слижи, родненький…
Чуял, что не дотяну!
В голову руками вцепился, хочу стереть глаза, перемешать нос со ртом, вырвать волосы. Раньше ли было так? Где радость, где счастье мое?
- Помогайте, братцы. До дому верст семьдесят, а у меня в кабине баба сидит.
Перед постом в колейку встал. Кинул в канал объяву, а оттуда только смех шакалий.
- Вот беда-то? Дальнобойщик пошел, совсем совести нет.
- Серьезно, братцы, выручайте, клянусь. Убью ее, если не заберете.
Затих эфир, может, по голосу определили, что смех-смехом, а суть мехом поросла. Слезу вытер, руки еще дрожат.
- Чего она, слышит?
- На спалке задремала.
- Притомилась?
Снова хриплый смех. Не верят. Но вот один голос молодой со дна шершавой тишины звенит:
- Брешешь, небось.
- Да не вру!
- А если врешь, я ж приду щас.
- Я тебе сам фомку дам. Сам накажешь, если вру.
- Ладно, где стоишь?
- На бизоне, в хвосте. На красном. Думал разворачиваться уже. Не могу я…
- Не ной, нюня, - смеется хорошо так, сразу от сердца отлегает. - Посмотрим твою бабу. Зовут как?
- Ваня.
- Не тебя, дурак.
- Анючка.
- Жди.
Жду, смотрю на грязные борта, стеной выстроившиеся вдоль леса. Прислушиваюсь к тихому сапу Анючки. Скорей же, скорей. А что если сбежит, не согласится. Мысли путаются. Да не грязь это на наших бортах, а сами наши замурованные бедовые идеи, долгими часами намусоленные, лесом отторгнутые. Но вот вдоль дороги идет – желтая куртка, синие сапоги, румянец во всю щеку, голубые глаза - лихой рабочий шофер-красавец.
- Здорово.
- Здорово. Погоди, щас выйду.
Слезаю-кряхчу, прогуляемся до лесу. Парень закуривает, смешливыми глазами меня ощупывает.
- Хороший тягач, только старый.
- Какой есть.
- А я на Фреде в начале колонны. Сейчас у вас загрузка, потом, - рукой махнул, - в Витебск.
- Ясно дело.
- Слава, - представляется. - Ну, рассказывай.
- Да что рассказывать, в кабине она. Спит.
- Где подцепил?
- Кажется, в мотеле. Баба хорошая. И как противовес тоске… И как… во все три дырки дает, невозможное позволяет и материализуется только, когда желание есть, после шестидесяти километров в час совсем исчезает. Мечта.
- А чего ты, сливаешь ее тогда?
- Да я ж домой.
- А. Развестись боишься, - под ноги плюет, ухмыляется. - А я свободный …почти.
Снова ржет белозубо, чешется, зевает. Договорились, что я здесь в лесочке постою, типа, поссать вышел, а он ее из кабины выковыряет. Я даже уши заткнул, глаза зажмурил, стою, к холодному стволу лбом прислонился, до крови, до крови его расчесываю.
Ладно. Вот и спровадили Анючку. Дальше едем. В холодной пустой кабине иконка зовет и греет, жена с морского берега улыбается, одно плечо вверх выставила, волосы у нее, как лучики солнечные развеваются, ах, ты Машенька моя, глаза твои ясные, ручки нежные, снова к тебе я с повинной, твой старый глупый Иван. И музыка играет подходящая:
Я знаю пароль
Я вижу ориентир
Я верю, что любовь спасет мир.
А что ж не весело идешь, мой старый стальной друг, хоть и пустой и без гибельной ноши, а все равно тянешь под горку тяжело и отравлено.
Как встретились, как посидели-отметили, как миловались-тешились, как угощались да отсыпались с неделю на душистой подушечке, рассказывать не буду. Известно это всем, кто хоть раз ходил в дальнобой. Но что скрутило меня глубоко внутри тогда на подъезде, то не оставляло с той поры. И за водочкой- шашлыком, вдруг потянет куда-то, словно потерянное нечто, тоненько так – Ванечка, Ванечка. Смотрю на излучину реки нашей Сошки, на дальние леса грустным оком.
- Пора в дорогу снова, Маш.
- Подожди, Ваня, отдохни еще.
- Не могу. Знаю, что дальнобой ад, бывает всякое, Маша, а все равно, в нем правды больше.
- Да что ты, Ваня. На, смотри, кусочек какой. С жирком тебе.
Дает мне Машенька мясо, жую, а вкуса не чувствую. Водку наливает. Гляжу на нее, в морщинки улыбчивые, горем ожидания ли скопленные, в лицо радостное, от меня ли радость та - не верю, не верю!
А ночью, себя не помня, в дверь Коли с эфашки колочусь.
- Открой гад, - на весь поселок ору, - ты моей жены с пизды мед слизывал.
Моргает Колька, растрепанный, как филин из окна свесился.
- Што?
- Падла!
Пытаюсь дотянуться, подпрыгиваю, в окно лезу, пока он мне в тыкву не саданет. А потом на лопухах до утра под их домом и так стыдно утром, так вязко. И домой не хочется, чудится, что все на меня смотрят, все ноги вытирают.
Вечером в кафе-шантан пойдешь, нашего поэта-пианиста послушать. Затянет парень – по инвалидности не смог дальнобойщиком стать, но романтику передает и так умеет за фибры души взять, что хоть сейчас помирай:
Когда ведет тебя дорога
Все дальше-дальше от невзгод
Ты забываешь о тревогах
Ты забываешь рой забот.
Как жизнь дорога исчезает
Высоковольтные столбы
Твои секунды отмеряют
Взамен домашней маяты.
«Домашней маяты», как это он понял и вроде не женат. Сижу, слушаю, слова переписываю:
А ты спешишь, спешишь добраться
До какого-то конца
Только вот конец тот братцы
У цветочного венца.
- Слушай, Шкалик (мы его Шкаликом зовем), как ты это понял, про домашнюю маяту-то?
- Из наблюдения, - смеется мою водочку попивая, а у самого голосок даже дрожит от удовольствия. Маленький такой, верткий, вроде ДЦП.
- Ты про другое песню напиши, - наливаю ему, охорашиваясь, - была у меня девка в дороге. Ох, девка – высший пилотаж. И шоколадный глаз, и в рот и классику, все давала. Только чего придумаю, как она меня опережает. Невозможное возможно, брат.
- А где ж ты ее подцепил?
- В мотеле. Как из Витебска выезжал. Так она со мной увязалась, влюбилась, видно.
Выпили. А мне все про домашнюю маяту строка покоя не дает.
- Я вот не верю, что меня она ждет, Маша моя.
- Конечно, не ждет, - криво поэт улыбается.
- Что?
- Конечно, ждет говорю, - и водочку в рот - запечатал. Да я слышал, что он сказал, и видел я, что он глаза спрятал. Не проведешь, наблюдатель.
В тот вечер в первый раз после приезда руку на жену поднял. Сам не понял, как случилось. Кричал, что не знаю, кровь ли у нее внутри. А она меня про витебский мед вдруг спросила:
- Захотела опять Кольке поднести! – парирую.
Она - в слезы.
- Что в дороге подцепил кого-то, да, Вань? Дон Жуан ты наш. Бей, чего смотришь!
Некрасиво это очень, и противно на душе. Лежал потом целый день на висюльки люстры медитировал, как они солнечные лучи преломляют. Вспоминать думал, как мы тут жить начали, переезд, хлопоты, Новый Год, а в голову другое лезет – та сайтинговая избушка, где с Анюченькой парились вертко-шатко, и так, и сяк, и наперекосяк, раскраснелись, жаром налились, а она меня все охаживала, крепкими путами к стене приковывала, умеючи да жестко, жестко да цепко тянула из меня жилы, ах и ох, пощади, Анюченька, вот знание сила где, дрожь по телу, искры из глаз, а она, птичка, щекочет уже перышком, переменилась вся, уж не хозяйка медной горы, а горлянкой стелется, так что века пройдут прежде, чем смогу я испустить сполна на нее дух свой. Повторится ли?
- Анюченька, Анюченька, - зову в ночи, и сам голос свой слышу. Змею алкают уста пересохшие. Вскакиваю. Рядом Маша – глаза закрыты. Делает вид, небось.
Всматриваюсь в ее лицо. Мягкий подбородок, опушка ресниц, губы подрагивают, кого скрываешь, занавес страстрей?
И представилась мне вдруг моя смерть. Венок придорожный. Звонок в службу «Крик». Сухой ответ диспетчера. Маша молча, строго опускает трубку, глядит в окно и мысль о Кольке, о свободе неожиданно прожигает ей мозг.
Оооой, свобода! Есть ли она в беге к любви, когда жаждет прилепиться человек к человеку. Или есть она в горделивом стоянии под пустыми небесами. Не знаю, не ведаю. Надеваю тельник, во дворе уже холодно, осень, закуриваю, оглядывая в последний раз неприютную почерневшую Сошку. Хмуро, в лад, пропускает через себя ветер ощетинившийся бор. Стоит бор, не стремясь безудержной головой нарушить горделивое свое равновесие. Стоит, молчит, насупился, и нам своим стоянием пример подает!
Не помню, сколько дров перевел, сколько папирос выкурил, бросая в рацию один и тот же клич:
- Слава, Слава на Фреде, отзовись. Слава на Фреде, голубоглазый высокий парень такой блондин, желтая куртка у него еще, если кто видел, помогите, ребят.
- Задолбал ты, слышь.
- Чо он те сделал?
- Он мне брат. Ищу брата, брата потерял.
А в потухших глазах, как разменная карта: Витебск, Могилев, Бобруйск, Смоленск, Брянск, Курск, Воронеж, Тамбов, Пенза, Ульяновск, Казань, Ижевск, Пермь, Тюмень, Омск, Томск, Красноярск, Иркутск, здравствуй, великое озеро Байкал, Улан-Удэ, Чита, Хабаровск, Владивосток, Якутск. Крутится по краям зрения барабан-Россия с нацарапанными на нем холмами и полями, городами и селами, и только матушка-дорога разметку меняет, да испаряется черным дымом холодный дизель.
А навстречу довольные и сытые катят МАЗы, КрАЗы, КамАЗы, Пыжики, Вовочки, Американцы. Вдруг опять замечаю уверенный жирный хряк Фрейтлайнер. Еще десятки верст крюка, пока нагонишь, к обочине прижмешь, да в дверь постучишься с родной фомкой под мышкой:
- Закурить не найдется, земель.
И не то лицо на тебя глянет, сверху вниз, хоть и тоже улыбчивое.
- Тэйк, тэйк-тэйк, презент.
Беру протянутые сигареты, нахохлился, недовольный таким подношением. А он уже и консервы какие-то достает, и воду.
Сижу потом в кабине, смотрю в зеркало и не узнаю себя - лицо черное, бородатое. А вокруг лес стоит голый уже. Вот и снег пошел. Где теперь мой край?
Снова тапку в пол, невод закидываю:
- Слава, Слава на Фреде, отзовись. Голубоглазый парень такой, может, кто видел?
- Ну, я видел, - усталый голос. - Зачем он тебе?
Трасса на Братск. Поле. На обочине два длинновоза, в лучах прожекторов поземка кружится. Слава трещит, выхлопом водочным меня травит, не остановить, через слово матюги, сопли глотает, за грудки прихватывает:
- Да где ж ты был-то? Я из Витебска, потом по всей России тебя искал. А здесь встал и все, не могу дальше сдвинуться, тоска заела, сейчас думаю, до ближайшего кювета и пусть загребут, хоть на всю жизнь, отдохну хоть…
- Она у тебя?
- Она, она, - смеется, - Она ж твоя головная, я ж даже в баню не ходил, вот дурак, а все потому что тебе поверил, - смеется, танцует, как маленький, - Анчутка она твоя, а не Анючка, анчутка банная, бля. Иди, забирай. Стой.
Останавливает, тихо, посерьезнел вдруг.
- А я дальше поеду. Вот, - достает мятую фотографию и тут уж моя очередь лепетать неведомое, да это ж тот сухумский пляж, и вроде как моя Машка на нем щерится, только помоложе.
- Откуда это у тебя?
- Любовь моя, - разглаживает карточку, ничего не слыша, целует, - Вернусь, стремиться стану - ночами темными, днями долгими, лишь о тебе думая.
А мне на него смотреть тошно. Оттолкнул, лезу в кабину, открываю: сидит возле руля, заначечка моя, ноги к груди прижала, подбородком в колени уперлась.
- Здравствуй, Анюча.
Улыбается мышка, визжит, на меня с налету напрыгивает, целует всего, чуть не облизывает.
- Что, Ванечка, понадобилась тебе твоя свобода.
- Понадобилась, - киваю.
- Вот от тебя и резиной уже пахнет, снова храбрым стал?
- Ага. Как ты-то тут без меня?
- Только о тебе и думала, - лукаво смеется безобразница. - Знала, что вернешься, как можно с одной бабой-то жизнь прожить?
- Нельзя Анюченька, расскажи мне лучше про нее да про Славика.
- А ты меня сначала к себе в дом забери.
- Прыгай, - говорю и ширинку расстегиваю.
Так и ездим мы с той поры. На пятидесятидевяти километрах в час по необъятной России. Неспешен наш ход, размерены и богаты впечатлениями остановки. Издалека увидеть можно, кто башкой вперед, а кто в каждом шаге жизнь проживая.
Читать далее
29.8.10
Проводы суворовца
Маленького папу
Мамы провожали
Супчиком из ложечки
Его угощали.
Папа ел прозрачный
Папа ел серьезный
Личико фарфорово-
Холодок морозный.
Как ушедший папа!
Кушай, папа, кушай
Вырастай скорее
Нам хорошим мужем.
Пусть кустятся брови
Пусть усы сверкают
Пусть сапог твой грозный
Нас не оставляет.
Пусть все будет также
Пусть мы ждем у моря
Весточку хорошую,
Весточку на горе.
Пусть мы любим снова
Пусть мы снова плачем,
Родину освобождая
Тяпками на даче.
Читать далее
Мамы провожали
Супчиком из ложечки
Его угощали.
Папа ел прозрачный
Папа ел серьезный
Личико фарфорово-
Холодок морозный.
Как ушедший папа!
Кушай, папа, кушай
Вырастай скорее
Нам хорошим мужем.
Пусть кустятся брови
Пусть усы сверкают
Пусть сапог твой грозный
Нас не оставляет.
Пусть все будет также
Пусть мы ждем у моря
Весточку хорошую,
Весточку на горе.
Пусть мы любим снова
Пусть мы снова плачем,
Родину освобождая
Тяпками на даче.
Читать далее
Подписаться на:
Сообщения (Atom)