Задушенный тенью дерев

1.

В этом месте автора обуяла идея недостаточности. Все, что приходит ему в голову, кажется второстепенным, пошлым или натужным. Он совершенно разочаровался и чувствует, что попал в холодный петербургский двор вместо шести соток, где процветали его таланты. Все, что он пишет, видится ему уже кем-то написанным. Мир шире, он изменился, летит куда-то, но автор не знает, в какую сторону бежать, чтобы срезать дорогу. Автор не понимает даже того, что завтра будет с ним самим, а вы хотите, чтобы он написал что-то вразумительное. Он стоит и смотрит через грязное окно покинутого НИИ на шныряющих мимо людей. Кто они? Откуда эта целеустремленность на их лицах? В его воображении еще жив образ – ослепляющий сноп света вырывается из открытой двери – но это уже, как говорится, скорее похоже на стилизацию, на кич, если угодно.

2.

Бывают крупные и мелкие мысли. Крупные мысли рождаются в корнях сознания. Произрастая, они потрясают наше существо. Среди крупных мыслей наиболее выделяются мысли о боге, о смысле жизни, о будущем страны, о роли личности в истории. Мелкие мысли возникают случайно и не оставляют следа. Обычно, своим существованием они обязаны скуке, глупости или впечатлительности. Самыми типичными темами мелких мыслей являются деньги и потребности организма. Крупные мысли требуют больших форм, а мелкие – маленьких. Таким образом, содержание рождает форму. С другой стороны, правильно и наоборот. Правильно и так, и так. Правильно по всякому. Делайте, что хотите. Хотите, срите, блять, в подъездах, хотите, вставляйте лампочки в жопу. Только меня оставьте в покое! Вам делать нечего! Как я устал. Веселитесь, суки, смотрите, как я страдаю. Тишины! Молю - тишины! Ос-тавь-те-ме-ня-в-по-ко-е!

3.

Особенно успокаивают описания природы. Они неторопливы и ни к чему не обязывают. Хорошо выйти морозным вечером, когда черные силуэты деревьев, помешавшимися евнухами сторожат надутую соломинкой луну. Вокруг луны прозрачное свечение с оранжевым ободом. Наверное, это к хорошей погоде. Или может быть, к плохой. К буре, урагану, цунами, паводку, извержению вулкана. Но сегодня здесь тихо и думать о плохом не хочется. Сейчас развести бы костер и слушать страшные истории, которые расскажет старик-егерь с седою бородой, длинными, еще сильными ногами и карим прищуром глаз. На егере, пускай его зовут Никита Батагов, высокие сапоги, прокуренная тельняшка, зеленые рабочие штаны и такая же куртка с нашивкой «отличник Досааф» на рукаве. Рядом с егерем ягдташ, в котором бьется еще живой тетерев. Его сняли прямо с гнезда, яйца же потоптали - Батагов уверял, что от тетериных яиц пропадает потенция. Сам Батагов издавна известен в деревне по этой части. Поговаривают, будто одну девку, дочь священника, залюбил он в лесу до смерти. Как будто пришел после этого в трактир, дрожащий, с кровью на штанах и все повторял: «Осатанел я, братцы, забыться хочу, как будто ничего не было».
После этого, Батагова хотели привлечь к суду, но спасли связи в райкоме – он был лучшем егерем и партийные боссы, страстные охотники, жить без него не могли. А попа – худого, дрожащего старика, который после смерти дочери, ходил по деревне с косой, ища Батагова, посадили в психбольницу.
Рядом с Батаговым лежит его кожаный плащ. Если принюхаться, от плаща пахнет кровью и живым мясом. Но это не только из-за убитых им зверей и даже не из-за дочери священника. Это еще кое из-за чего.

Стилист

Опухший человек сидел на железнодорожной платформе и смотрел на гудящий куст. Куст гудел от щебета маленьких птичек. Была зима, и снег медленно падал прямо на черный асфальт. Человек морщился, оттого что падать вот так, с размаху, - было бы больно.
Он запахнулся в свое грязное пальто и вяло поднял осоловелые глаза, снова вперившись в гудящий куст. Воробей, снегирь, чиж, дрозд, пичуга, скворец, трясогузка, - вспоминал человек названия птиц, и это было похоже на удары набата, уносящие в какую-то другую, более красивую и цельную жизнь. Ибо хотя человек и знал много слов, но применить их к реальности, обозначив, какие именно птички гудят в кусте, - он не мог. Ипполит Филогетов по профессии был переводчиком с чувашского, после окончания Литературного института уже много лет работал в газете «Правда Юго-Западного округа», а в остальное время «пивал нещадно», как он сам с удовольствием объяснял даже незнакомым людям.
С похмелья Филогетов любил чувствовать себя писателем, который настолько разочаровался в жизни, что даже ленится взять бумагу и записать, о чем думает. Ни на секунду в такие минуты не давал он себе усомниться в гениальной завершенности, краткости и стилистической точности своих мыслей. Вот и сейчас в покачивающейся голове художника вереницей тащились слова.
«Птицы, названия которых я не помню, смутили меня, - размышлял набело Филогетов. – Они заставили думать о несчастной судьбе, которую я выбрал для себя. Сейчас они собираются в дорогу из этого тусклого, заснеженного города. Я же останусь. Могла ли быть моя судьба иной ? И стала ли бы она более ценной, будь она счастливей ? Или здесь, в этом городе, без друзей и денег, дыша винными парами, я - то самое истинное и естественное, чем становится человек, отказавшийся от страстей. Человек, который никуда не хочет, не лжет, не претворятся, но просто существует».
Поставив точку, Филогетов выпрямился, скрестил руки на груди и закинул ногу за ногу. В такой позе он просидел несколько торжественных минут. Потом нащупал пустую бутылку под скамейкой, резко встал, размахнулся и запустил ею в гудящий куст. Быстрое облако поднялось в воздух. Послышался звон стекла, затем, почти сразу, кто-то дунул в свисток.
Филогетов присел, оглянулся и, задирая полы пальто, бросился по платформе в сторону леса.

Вселенская любовь

Интересно, - подумал я, расстегивая ширинку и с наслаждением выпуская струю, - Гоголь видел деревья такими же. Вечер был теплым, фонари железнодорожной станции освещали листья с изнанки, и от этого они становились изумрудно-зелеными. Я застегнул штаны и пошел домой. Природа, - думал я, входя в свой переулок, – нашей среднерусской полосы приветлива. В такое время можно было бы что-нибудь даже спеть, но это уже так, ради колорита. Чем отличается городская жизнь от деревенской, - не унималась мысль. – В городе легко потеряться. А здесь нет. Вот это мой переулок и тут все меня знает, все ждет. Моя тень стала огромной, дотянулась до дома в конце тупика. Как мне и хотелось, залаяли собаки, сначала одна, потом вторая. Маленький фурор, - благодушно улыбнулся я.
В этот момент огромное серое существо перемахнуло через забор и кинулось в мою сторону. Я плохо видел, что это было, но оно брызгало слюной, лаяло, блеяло, визжало. Вздрогнув, я бросился к дому. За спиной тяжело дыша, похотливо, зловонно, кровожадно огромными прыжками неслось лохматое чудовище. Что-то предательски шептало – остановись, то, что произойдет неизбежно, дай волю лени, подчинись, отдайся вселенской любви. Я опомнился, только когда оказался в своем дворе, за закрытой дверью. Снаружи было тихо. Я приоткрыл дверь. Кроны деревьев чуть шевелись от ветра.