Мечты и заблуждения Глеба Кашина, вступающего во взрослую жизнь (совсем старый рассказик)

1.
На кирпичном недостроенном доме шевелились рабочие. В светлом холодном воздухе за окном стояло дерево с изломанными тенями, ярко голубое небо. Он достал из носа твердую продолговатую шнягу, смотрел на нее несколько секунд, потом скатал в шарик и щелчком выстрелил под стол. Шарик тихо и липко цокнул об паркет.
Он встал и, скрипя, прошелся по комнате. Внутри разворачивалось знакомое чувство, что начинается день, а делать нечего и ничего не хочется, а что-то надо, непонятно что, ведь все что-то делают.
Он посмотрел на спящую Вику. Ее лица не было видно. Только куст растрепанных рыжих волос вырос из-под одеяла в полосе солнца. «Развел у себя дома какую-то мерзость», - само собой сформулировалось у него в голове. От этих слов сначала стало ужасно смешно, а потом стыдно.
Он просто хотел, чтобы она поскорей проснулась. Но она не просыпалась, и он пошел на кухню. Закурил сигарету и сидел в задумчивой позе, выпуская дым. «Прекрасный мир, - с грустью подумал он, - прекрасная погода. А мы, люди, не знаем, что с этим со всем делать». От этой грустной, прозрачной мысли он почувствовал себя мягким и теплым. Затушил недокуренную сигарету, пошел в комнату, чтобы написать... Стихи. Сел за стол, достал чистый лист, взял ручку. Белый лист, на который падал яркий свет, как бы благоухал. Он выводил сверху, четким мелким почерком, черные буковки: «Когда прекрасно все вокруг, а ты сидишь один…». Сначала понравилось. А потом он попытался прочесть, как будто читает чужой человек, взвешивая каждое слово, и подумал: «пошлость какая-то. «Прекрасно все вокруг» – ну что это такое». Ему захотелось сразу смять лист и выбросить, но он усидел, потому что нельзя выбрасывать еще чистый лист. Через напряженную минуту он написал другую строку, которая казалась ироничной: «Что делать с тем, что нам дано, не знаю я. Но что-то делать надо». Перечитал, и больше писать не захотелось. С чугунной головой, без мыслей, он снова подошел к окну. Рабочие, освещенные солнцем, продолжали работать. Он представил себя среди них, кладущим кирпичи, а потом пьющим кефир после работы. «Если надо будет, всегда смогу…», - подумал он в волне легкости, туго зашнуровывая ботинки.
На свежем воздухе от снега и солнца настроение опять стало ровным, акварельно-грустным. Но когда он прошел несколько шагов, то понял, что идти некуда. Решил сходить в магазин, купить хлеба и молока.
«Пять двадцать плюс пятнадцать сорок пять будет… двадцать шестьдесят пять» четко посчитал он в уме и протянул продавщице ровно двадцать один рубль. Пальцы сами сложились как-то скупо и сухо. Ладони бережливо приняли молоко и хлеб. На улице он ощутил свежесть и приятное чувство голода. Такое бывает у человека, который живет ровно по средствам.
Птицы пели, как летом, когда лежишь на поляне. Поднимаясь в лифте он думал, что сейчас посидит с Викой, поговорит о чем-нибудь тихим голосом, может быть помечтают. Потом скромно позавтракают…
Вика сидела за компьютером, обернулась на секунду к нему:
- Привет.
- Доброе утро. А я уже в магазин сходил.
- Молодец. Молодец, - Вика не отрывалась от экрана.
Он оставил молоко и хлеб на кухне, пошел в комнату, подсел к Вике. На экране - летний пейзаж, среди деревьев повторяющимися блестками намечена река.
- Уже на втором уровне?
- Ага. Как ты думаешь, что надо взять, чтобы перейти с одной стороны на другую?
- Наверно, надо мост построить, не знаю.
- Да ну тебя. Как его построишь то?
Он еще посмотрел несколько секунд на деревья и холмы, среди которых метался компьютерный человечек.
- Ты уже завтракала?
- Нет.
Вика поджала подбородок, пробегая по узкой полосе песчаного берега. Опасное место.
Глеб встал и пошел на кухню. Поставил чайник, нарезал хлеб.
Это был бы дом на берегу реки. Очень желательно на берегу реки. И без всякой железной решетки вокруг. Участок спускается прямо к реке. Ряды картошки. Да, днем можно поработать, по пояс раздетым. А за участком, сбоку высокая изумрудная трава, подальше – темный лес. Дом на вершине, на фоне неба, если смотреть снизу. Вскопаешь картошку и бежишь прямо к реке. С разбегу прыгаешь в воду. А Вика лежит на полотенце, в траве, загорает. Искупался и ложишься рядом с ней. Кузнечики трещат...

2.
Это было летом. Он сидел с пивом на Манежной площади, на краешек его скамейки с другой стороны присел бомж в пыльном костюме, с забинтованной кистью. Глеб сам протянул бомжу пустую бутылку, бомж придвинулся:
- А я прорабом был, на стройке. Один раз не доглядел, человека там одного…, - он резко махнул рукой, уставился прямо перед собой, потом вздрогнул, повернулся - Три дня назад вышел. Ни паспорта, ни квартиры, ничего. Вот я и бомж получается. Из-за случайности…
- Да, - Глеб медленно покачал головой. Вот тебе и реальность. Судьба складывается…
- Один костюм только остался. По утрам помыться, побриться туда хожу, - он показал в сторону гостиницы «Москва», - у меня электрическая бритва. Хоть в человеческий вид себя привести.
Надо же еще за собой следит. Наверно, человек…
- А тут палец прищемил и смотри что, - бомж разворачивал грязный бинт. Под бинтом показался черный опухший загноившийся палец. Глеб разглядывал, как врач, - Видишь, как раздуло. Не знаю идти куда. Без документов, страховок, никуда же не принимают.
- А вы зайдите в поликлинику, покажите. Они же не звери, помогут.
- Да?
Бомж с надеждой смотрел на него коричневыми слезящимися глазами. Глеб опять поглядел на палец и вспомнил картинку в книге, которая стояла дома:
- Да. А это у вас рожа, я знаю. Есть болезнь такая. Это нельзя мочить ни в коем случае…
- Ааа. Ну вот я, это, смотрю, раздуло так что…
- Ни в коем случае не мочите…
В метро он думал: А что в сущности отделяет меня вот от такого. Да это страшно, но об этом надо помнить. А то живешь себе и не думаешь, что может придти время, когда…
Ему нравилось, что он рассуждает трезво, не боится смотреть правде в глаза.

Глеб медленно вылезал из-под одеяла, чтобы не разбудить Вику. Опустил ноги на прохладный паркет. Была глубокая ночь. «Полнолуние… опять… поэтому». Он все думал о Мише, которого видел в издательстве газеты «Труд». «Попробую описать… Джинсы, протертые и коричневые от грязи, прокуренный свитер, глаза… мятые, испуганные». Миша – был он сам в старости. От этого ощущения его даже познабливало, оно было так реально. «Лицо алкоголика… Цвет лица…». Стараясь не скрипеть, вышел в коридор, на кухню. По пути достал сигареты с зажигалкой из кармана куртки, на кухне сел, закурил. «Даже глаза те же и нос один и тот же», - бесилась ночная пугливая мысль. Он потрогал свой нос.
«Практика в «Труде». «Труд». Всегда вам рады». Глеб еще раз вспомнил ту сцену.
- Вот здесь у нас работают журналисты. А это Миша, старейший сотрудник.
Миша протягивает руку. Выражение его лица – грустное, усталый профессионализм.
- Съел собаку в сельском хозяйстве.
Шутит, хитро глядя на начальника.
- Так что, если будут вопросы по сельскому хозяйству, обращайся к Мише.
«Лет шестьдесят, а все в Мишах». Глеб опять провернул в голове свою жизнь и свои спокойные планы на будущее. Все это упиралось в Мишу, как дважды два в четыре. Ему показалось, что это молодой Миша сидит и курит на кухне, а не он. Миша приходит домой с молоком и хлебом. Миша садится и ест. Миша мечтает о домике в деревне. Миша пробует писать стихи и у него не получается. Растолстевшая Мишина Вика. Миша пьет. Миша пишет статьи о сельском хозяйстве. Миша с друзьями. Миша на работе. Миша и начальство. Темный воздух как будто плясал вокруг Глеба. «Ну хватит, хватит… Спать пора, успокойся».

Глеб потерял паспорт. Долго ждал, вдруг найдется. Месяц или два. Потом сказал по секрету дедушке, а дедушка предположил, что Глеба теперь арестуют. Ведь может быть, кто-то уже совершил по его паспорту преступление. Глеб, конечно, не слишком верил дедушке, но что-то тяжелое нависло… Надо было сходить в паспортный стол.
А однажды вечером, сидя с книжкой у окна, Светоний «Жизнь двенадцати Цезарей», он подумал: может быть, за ним сейчас следят. Он представил себе, что милиционер в одном из окон дома напротив смотрит на него в бинокль. Милиционер ждет от него преступлений, а видит… видит жизнь праведника. Милиционер, сам более греховный, водка, проститутки, смотрит и не верит своим глазам: чтение Светония, беседы с девушкой, прогулки в магазин за продуктами. Нет, он не может быть преступником. Милиционер хочет познакомиться с этим странным человеком, хочет научиться у него жить духовной, чистой жизнью. Его безотчетно тянет к Глебу. И вот однажды он решается:
- Извините, я долго наблюдаю за вами…
После разговора Глеб и милиционер становятся друзьями. Милиционер будет охранять Глеба, он говорит на прощанье:
- Давай еще раз встретимся на неделе. Посидим, попьем пивка, поговорим. Хорошо? Отлично. А если что, проблемы какие-то, надо там помочь, сам понимаешь, звони в любой время суток. Понял. Точно. Ну ладно.
Глеб улыбается, как ребенок. Милиционер – немного смущенно. Пожимают друг другу руки…

3.
Античный мир казался Глебу не то, что лучше, а как-то свежей, гармоничней нашего. Он весь был какой-то зеленый, солнечный…

«Гай Юлий Цезарь, которого звали Божественным, шел в сенат неохотно. Ему снилось что-то странное, и он все утро не мог отойти ото сна. А теперь ему самому казалось диким, что его зовут «Божественным». Все, во что он верил вчера вечером, за ночь как будто износилось: его туника, его имя, дорога, по которой он шел в сенат, сам сенат, непонятно зачем нужный и почему так названный. «Сенат», - сказал вслух Гай Юлий, - «Сенат. Иду в сенат». Звучало это фальшиво и неприятно. По небу, между тем, точнее, подо всем, текли облака.
Впереди хищно дергалась вспотевшая спина Децима Брута. Гай Юлий остановился. Остановились и все, кто был с ним.
- Извините меня, я сейчас, мне надо… не надолго, извините, – робко и смущенно сказал Цезарь, как никогда не говорил с подчиненными. И быстро побежал по зеленой траве к кустам. За кустами была речка. Цезарь скинул тунику и осторожно, чтобы не слышно было всплеска, погрузился в воду. Он плыл не торопясь, с огромным удовольствием, между облаками вверху и облаками внизу. Достигнув другого берега, он быстро скрылся за деревьями…» Глеб секунду подумал и дописал: «…священной рощи».
Перечитал и встал со стула. Прошелся по комнате, чтобы успокоиться. Пошел на кухню, поставил чайник. Потом вдруг начал танцевать по-африкански, подвывая. То, что он написал, ему понравилось. Запыхаясь, налил чаю. Сделал первый глоток, обжегся. «Так, пора успокоиться… Это называется… эйфория».
Раздался звонок. Глеб открыл дверь. Мама пришла.
- Тебе обед разогреть? – спросил Глеб.
- Разогрей, пожалуйста, - мама устало снимала сапоги.
Глеб пил чай, пока мама ела суп:
- Ну как на работе?
- Нормально все. А вы чего делали? В магазин ходили?
- Да, я купил хлеб и молоко.
- А Вика где?
- В компьютер играет.
Мама и Глеб улыбнулись друг другу, как заговорщики. Но улыбка мамы была доброй. Глеб почувствовал прилив нежности к ней.
- Погода сегодня хорошая, - сказал Глеб.
- Да. Весна скоро.
Мама задумчиво посмотрела на календарь. «В эти глаза еще можно влюбиться», - подумал Глеб.
Опять звонок в дверь. На пороге стояла бабушка. «Окруженная мышиным запахом старушечьего пота». Бабушка прошла на кухню.
- Наш дед-то совсем с ума сошел. Сжег котлеты, представляешь. Я спала, вхожу на кухню, дым, чад, а он сидит «Время» смотрит.
- Возьми у нас, там пельмени есть в холодильнике.
- А сейчас какие-то новые появились, отличные, «Богатырские» что ли называются, как-то так. Мне Вера Семеновна все рассказывала…
«Ну началось», Глеб уходил с кухни. Ему не терпелось показать маме рассказ, но при бабушке не хотел. Вика сидела в комнате за компьютером.
- Ну как дела идут?
- Нормально.
- Мост построила?
- Прикинь, там надо было просто переплыть на другой берег.
На экране мелькали скалистые горы. Глеб ущипнул Вику в бок, она вздрогнула, айкнула, не отрываясь от экрана. Глеб пошел в другую комнату, взять чего-нибудь почитать. Из кухни донесся визгливый бабушкин голос:
«Посмотри на себя… устала…одна… приучать… здоровый лоб, не можешь его… деньги зарабатывать…».
Глеб застыл посредине комнаты, бледнея от злости: «старая… сволочь…».
Когда он вошел на кухню, бабушка засуетилась, взяла пельмени и, уходя, зло сказала ему: «Закрой за мной». Глеб с силой захлопнул дверь. Вечером он говорил Вике, сидевшей на кровати:
«Я не понимаю, почему она лезет постоянно. Ей уже давно пора, извини, на тот свет. Почему надо всем мешать жить. Живи себе в своей квартире, господи. Нет, она всех вокруг доводит…», - у Глеба дрожали ноздри, он чувствовал, что говорит убедительно.
“Ой, да не обращай внимания. Старая маразматичка”, - Вика вдруг протянула руки, обняла Глеба за шею и притянула к себе.
Это будет двухэтажный деревянный дом с большим количеством кресел, диванов и уютных уголков. Так, чтобы можно было залезть куда-нибудь и читать, чтобы тебя никто не видел. А за окном шумит лес, серые облака, скоро дождь. На втором этаже - бильярдный стол. Вечером, когда делать нечего, можно покатать шары, выпить чего-нибудь. Вокруг - разные интересные мелочи, наталкивающие на воспоминания. В гостинной к потолку приделаны качели. Просто так, покачаться. Кресло - качалка и гамак на улице. В гамаке хорошо ночевать, когда тепло, перед сном рассматривать звезды на небе. А со второго этажа с балкона видно, как изгибается река, и зеленеют поля другого берега.

4.
- У тебя же дедушка в Самаре.
- Ну.
- Он может узнать сколько там квартира стоит? Вдруг дешево. Переедем в Самару.
- Я спрошу.
Вика серьезно задумалась, опустила голову, огненно рыжие волосы. Они идут по центральной улице Самары, солнце, они смеются, некоторые оборачиваются, смотрят на них, огненно-рыжая Вика, они музыканты, выступают в местных клубах, те, кто их знает, здороваются, знакомые чуваки:
- Мне нравится твой цвет.
- Да? Безбашенный. Только люди все смотрят.
- А ты чего хотела? Поэтому я и говорю, что мне этот цвет нравится.
Глеб говорил смеясь, Вика тоже засмеялась.
Они ехали в вагоне, стояли у дверей, народу много. В Самаре оранжевые, грязные автобусы…
На станции, когда выходили, прошли мимо двух длинных, розовощеких парней с бутылками пива в разболтанных руках. Один-другому, что-то говорил на ухо, другой заходился в смехе, сгибаясь, притопывая ногой в ботинке с блестящей пряжкой. Илья не видел, как один из них сказал “ооо”, показывая в спину Вике, другой свистнул, и они опять захохотали.
- Очень хочется таким баскетболистам по яйцам ударить, - сказал Глеб, когда зашли за колонну.
Вика прыснула со смеху:
- Точно, точно.

- Ну чего, еще по одной.
Глеб прямо посмотрел на Викиного папу, в его хитрые глаза за стеклами очков. У того в руке была бутылка водки.
- Можно.
«Держать себя в руках. Не показать, что я пьянею». Они сидели вдвоем на кухне с евроремонтом. Вика с мамой были где-то в гостинной.
- Расскажи, чего вы делаете?
- Да так, ничего особенного.
- Работать планируешь?
- Да, вот только диплом напишу.
- Если надо устроиться, я помочь могу, - он подмигнул и громче, - Ну что за вас.
- Спасибо.
Глеб смущенно улыбнулся, поднимая рюмку и чекаясь с папой. Выпив, он удобно отвалился на спинку дивана и еще раз посмотрел вокруг. Все аккуратно, все блестит, дорогой холодильник, микроволновка. Потом посмотрел на руку Викиного папы: «Рабочая, широкая рука. Все вот этими руками». Почувствовал какое-то такое теплое уважение…
- Вы знаете, прямо дух захватывает, что вы вот этими руками все это сделали, заработали.
- Да? Да ладно. У тебя вон тоже руки я смотрю…
Викин папа взял кисть руки Глеба.
- Ухаживаешь?
- Да. У меня даже такая лопаточка есть, кожу внизу ногтей прижимать…
- Правда? У меня тоже, - Викин папа протянул свою руку, ладонью вниз.
- Надо же.
Они оба засмеялись, глядя друг другу в глаза. Через несколько секунд папа посерьезнел и сказал:
- Мы вам квартиру хотим купить.
- Ой, я, честно говоря, не знаю даже, так неожиданно, надо с Викой посоветоваться…
Решили с квартирой пока подождать. Глеб не хотел уезжать от мамы.

- За что все таким распиздяям, как мы, скажи мне - кричал Глеб.
Вика пыталась ногами достать до потолка, повиснув на поручнях в пустом вагоне, рыжие волосы болтались. Глеб вскочил и подтолкнул ее под попу. Вика уткнулась ногами в потолок, опустилась и кинулась на шею Глебу.
- Такие идиоты и в таком шоколаде! Этого не может быть, я не верю.
Потом, правда, когда проходили мимо милиционера, сделали строгие лица, Глеб взял Вику под руку, у него часто спрашивали паспорт.

А когда приехали домой, пытались репетировать. Шум, гам. В общем, безбашенный, веселый панк. Вика играла на гитаре, а Глеб стучал карандашами по столу, представляя себя барабанщиком.

Глебу приснился сон. Он шел задом наперед. Над ним на огромной скале возвышались троица. В чертах трех фигур он узнал Викиного папу, в центре была мама, а справа нечто, очень похожее на бабушку. Фигуры были огромными, они смотрели вперед. В руке у Глеба, что-то было. Он повернул голову и увидел огненно-рыжие волосы Вики. Глеб и Вика шли вперед, а смотрели назад. Они шли в направлении взглядов огромных фигур, никуда не сворачивая. Назад уходили деревья, кусты и Глеб ничего не боялся, он старался не потерять направление взглядов, он шел по дороге, которую не видел, и был совершенно спокоен.

5.
Милиционер спрашивает паспорт у человека, который идет опустив голову по платформе. Человек в грязной одежде, он приехал неизвестно откуда (из Самары, скорее всего). Пожилой милиционер, седой, аккуратно стриженный, отдает честь и просит показать паспорт.
Человек в грязной одежде еще молод, ему тридцать три года, он поднимает голову и смотрит на милиционера.
Никто бы никогда не смог объяснить, почему милиционер застыл и опустил глаза. Человек в грязной одежде продолжает свой путь.
Звонок в дверь – Глеб вздрогнул, пошел открывать. На пороге стоял Дима, старый друг, еще со школы.
- Здорово.
- Привет.
- Ну ты и оброс. Чего не бреешься?
- А что? Надо обязательно бриться?
- Ну вообще-то да.
Дима вошел в прихожую, положил на пол сумку, снял ботинки, доктор Мартинс, надел тапочки и пошел на кухню. Глеб, качая головой, пошел за ним.
- Вчера шлюху, короче, брал, - начал Дима, сев за стол. – гондонов, прикинь, не хватило. Был один всего, а я три палки загнул. Вот теперь не знаю, подхватил, наверно, чего-нибудь.
- Где это ты ее? – Глеб направился к чайнику, поставить.
- Да там, на кваритире. Знаешь, сейчас стоят на Садовом кольце с табличками, квартиру предлагают, вот так. Все вместе в два косаря влетело. Вино, там, то да се, а презеры купить забыл. Ну ладно, по хуй, - он махнул рукой. - Я, на самом деле, к тебе по делу.
Дима достал маленькую шнягу, завернутую в фольгу:
- Хороший гашиш, двести рублей, давай раскуриваться, - сказал он без интонаций.
Выпили чаю, Глеб отдал двести рублей, забрал шнягу, но раскуриваться отказался:
- Я тебе серьезно говорю, я сейчас не могу. Или вообще тогда покупать не буду.
- Ну ладно, ладно, не обижайся.
Дима шел к прихожей. Взял сумку, на пороге схватил Глеба за подбородок:
- А бороду сбрей.
И засмеялся, отворачиваясь. Глеб с облегчением закрыл за ним дверь.

Глеб лежал на диване. Вика играла в компьютер, на столе стояла запотевшая пластиковая бутылка с дырками и еще пахло гашишом.
Глеб теперь все понял. Его любовь к маме и даже любовь к Вике были фальшивыми. И вообще, что это за девка сидит за компьютером в его комнате?
На самом деле, он был подонком и наркоманом, которому нужны деньги и который хорошо устроился. Вспомнил, как говорил с мамой, как говорил с Викиным папой и понял, что он подонок с актерскими способностями, сам себя обманывает, использует собственную мать, чтобы та зарабатывала деньги.
Его будущее было мрачным. Работать он не хочет и не может. Остаются наркотики.
Глеб встал и прошелся по комнате. Он чувствовал себя наркоманом, даже его походка изменилась, он нервно дергался на каждом шагу. Врубил музыку и стал под нее танцевать, как последний опустившийся панк на сцене. Прыгая и валясь на диван, махая руками и воя. Вика не отрывалась от компьютера.
Они создадут свою панк-группу. И будут пугать своим видом всяких скромных мальчиков и девочек.
Устав, Глеб подвинул стул к Викиному и запыхаясь сказал:
«Давай вместе… ты бежишь я стреляю».
На экране был виден ствол автомата впереди разбегались человечки, мелькали холмы и домики.
«Аааа, суки, … на… ах ты, блять…»
Глеб мочил всех вокруг, Вика смеялась, человечки с проклятиями падали и умирали.

Утром следующего дня, он решил, что больше курить не будет. Вчерашняя измена не понравилась.
Сидел и смотрел в окно. Серый день, на недостроенном кирпичном доме опять шевелились рабочие. Голова побаливала. Он подумал, что ему просто хочется стабильности, спокойствия какого-то, тишины.
«На следующей неделе обязательно получу паспорт», - решил Глеб.

6.
«С тех пор Гай Юлий Цезарь появлялся на улицах многих городов. У него не было паспорта, и он не чувствовал себя гражданином Римской Империи. Просто ходил по улицам, грелся на солнце, кормил голубей, купался в реках, смотрел на разные облака и на разных людей, любил послушать, сам при этом в разговор не вступал. Он чувствовал себя так, как будто его уже нет, и все вокруг казалось ему странным. Поэтому он не замечал, где спит и что ест, часто просил милостыню, иногда скакал на чужих лошадях.
Однажды Гай Юлий сидел на площади неизвестного города, на солнцепеке, недалеко от базара и принюхивался к овощным, гнилым и пряным запахам, смешанным комом долетавшим до него. Несколько человек пересекали площадь, среди них один выделялся ростом, судя по одежде - всадник. Его лицо показалось Цезарю знакомым. Он почувствовал легкое и неприятное беспокойство.
«Я знаю, - подумал тогда Гай Юлий Цезарь, - что этот город ничем не отличается от других и что следующий город, куда я приду, не будет отличаться от этого. Там будут также есть, также спорить, также молиться и также умирать. Но я иду из города в город, потому что моя жизнь - это пространство и время, пройденное мной, и она не может быть ничем иным. Поэтому я не стремлюсь идти быстрее, чем самым спокойным своим шагом, но и не отстаю. Я иду ровно в таком темпе, в каком течет моя жизнь».
Подумав так, Гай Юлий Цезарь откинулся на спину и подставил лицо солнцу, больше не думая о том, где он мог видеть того человека…»
Глеб встал из-за стола и, засунув руки в карманы, пошел на кухню. Летом в Самаре можно сидеть на газонах или даже лежать.
Сегодня он понял, что будет писателем, но в этом нет ничего особенного, надо реалистично смотреть на вещи и не загадывать слишком далеко вперед.
Выйдет его книжечка, небольшая, карманная с бюстом Юлия Цезаря на обложке. «Жизнь Юлия Цезаря» – сборник коротеньких рассказиков. Такая книжка принесет ему известность, не слишком большую, конечно, и деньги, чтобы скромно жить. Параллельно он будет где-нибудь работать, вот и все. Глеб взял кружку чая и пошел в комнату, сел в кресло, раскрыл журнал «Вояж», прочел наугад:
«Пожалуй, самая экзотичная секта в индийском городе-смерти Бенаресе – это агхоры. Они живут на площадках для кремации, спят на похоронных носилках, завернувшись в саваны. Агхоры пьют и едят из черепов и натирают себя пеплом погребальных костров. Агхору все равно чем питаться обычной пищей или экскрементами, все равно что пить - воду или мочу. Они считают, что все, окружающее нас, создано Творцом и поэтому нет ни «чистого, ни «грязного». Поэтому агхоры используют любой случай, чтобы принизить «высокое», превратить его в «низкое». Считается, что институт агхоров – форма протеста против окостеневшей кастовой системы….», - Глеб на секунду задумался, потом отшвырнул журнал и написал в тетрадке с заголовком «Дневник»:
«На этой неделе устраиваюсь на работу, чтобы был полный рабочий день с 10 утра и до вечера…», потом отложил ручку, прошелся по комнате и торопясь дописал:
«Потому что есть то, кем ты думаешь, что мог бы стать, и это называется мечты и заблуждения, а есть то, кем ты становишься, и это зависит не только от тебя, и называется – судьба».
Так Глеб Кашин мучительно становился взрослым человеком.

2000